– Неинтересно.
– Десять золотых и новая сказка, – предлагаю то, что торговец вряд ли от меня ожидал. – Об Алой драконице, полюбившей северного генерала и погибшей в страшных муках. Такой ты еще не слышал.
Глаза Габора вспыхивают любопытством.
– Договорились. – Он поднимает чашку, но не пьет, а продолжает за мной наблюдать поверх ее края. – Встречаемся в час Лисы. Не опаздывайте. Караван не ждет даже прекрасных дам и Лазурных драконов.
Я встаю, оставляя недопитым горький чай. На пороге оборачиваюсь:
– Не беспокойся. Я не из тех, кто заставляет ждать.
Его тихий смех провожает меня в коридор – и стекает липкими мурашками по спине.
***
Когда я возвращаюсь в комнату, Кайдон лежит на постели, но его поза напряжена – словно зверь перед прыжком. Воздух пахнет лекарственными травами и чем-то еще. Чужим.
– Кто приходил? – спрашиваю я, медленно обводя взглядом комнату.
– Служанка еду принесла.
Его пальцы сжимают простыни. На столе действительно стоит поднос с пиалой каши и пустой тарелкой, испачканной в мясном соке. Я опускаюсь на колени и провожу ладонью по полу у кровати – на пальцах остается свежая грязь. Кто-то был здесь. И вряд ли это служанка. Поднимаю взгляд на Кайдона и замечаю в его золотистых глазах холодный расчет.
Завтра мы отправляемся в путь. И я не уверена, кто опаснее – Габор с его коллекцией ильоров... или мой собственный дракон, который явно что-то замышляет.
Глава 12. Гость
Кайдон
Дверь захлопывается, и комната наполняется тем особым молчанием, что бывает только в отсутствие людей. Густым, как масло, переливающимся едва уловимыми звуками: потрескиванием остывающей купальни, шорохом собственных ресниц, биением крови в висках. Я сижу на кровати и чувствую, как по спине медленно стекает липкая мазь, оставленная ее пальцами.
Проклятая северянка с ее упрямым подбородком и холодными глазами! Проклятый ильор, спрятанный у нее за пазухой! Проклятая слабость, заставляющая мое тело отзываться на каждый ее шаг, каждый вздох, каждый случайный взгляд, брошенный в мою сторону! Я сжимаю кулаки до хруста костяшек и чувствую, как ногти впиваются в ладони. Эта боль чиста и проста, в отличие от того зуда под кожей, что разливается по жилам всякий раз, когда она оказывается рядом.
Ильор должен быть у меня во лбу, должен гореть, а не тлеть в чужих руках. Но вместо этого – лишь пустота и воспоминания о ее пальцах, скользящих по моим шрамам, о ее теплом дыхании на моей шее, о том, как ее глаза темнеют, когда она говорит о Крылатой Богине…
Мысли о северянке отзываются новой волной возбуждения. Неугасимое пламя, только этого не хватало! Я быстро встаю, и кровать жалобно скрипит, будто упрекая меня в излишней резкости. Надеваю новое белье и штаны – спешно, словно хочу побыстрее спрятать состояние, до которого меня довела ненавистная связь. На одежде ее аромат, и это вообще не облегчает задачу. Я принюхиваюсь – и ноздри раздуваются, улавливая еще один, чужеродный запах.
– Кто здесь?
Оглядываюсь, но никого не замечаю: дверь закрыта, окно тоже, в купальне… Делаю шаг к банной комнате и наступаю на что-то твердое, впивающееся в голую ступню острым краем.
– Осторожнее, собрат, ты топчешь мои четки, – раздается сзади надтреснутый голос, заставляя меня обернуться и предостерегающе оскалиться.
В углу, где секунду назад пустовал низкий стул, сидит лысый монах, скрючившись, как старая коряга. Его сухие пальцы сжимают черную палку, покрытую зарубками – какой-то календарь, понятный только хозяину. Вместо глаз пустые провалы. Слепой. Нет, не так. Ослепивший себя. Мне известно об этих «святошах» – драконах, что вырвали себе глаза, лишь бы люди не узнали в них чудовищ. Готовых на все, чтобы спасти свою жалкую шкуру.
– Как ты… – начинаю я и охаю, получив палкой по лодыжке. – Эй! Какого пекла?!
– Родители не учили тебя хорошему тону? Надо поздороваться и быть вежливым со старшими.
– Совсем сду… Ай! Чтоб какой-то перду… Твою мать! Может, хватит?! – выхожу я из себя, не сумев увернуться от удара в живот. – Ладно, приветствую тебя, старый пень! Зачем приперся?