– Долго еще ехать? – кричу я, приподняв грубую ткань навеса, который с трудом спасает от палящего солнца.
Погонщик, сухопарый старик с морщинистым лицом, причмокивает и натягивает поводья. Гнедая кобыла недовольно мотает головой и идет вровень с арбой.
– Уже рядом, аллая, – отвечает он и указывает кнутом вперед, куда-то между песчаных холмов.
Я смаргиваю слезы, выступившие на глазах от слепящего солнца. В знойном мареве проступает зыбкий силуэт саира – постоялого двора, где могут найти приют не только люди, но и их драконы.
– До Изумрудного саира не меньше трех часов хода, а это Медный, – продолжает погонщик. – Небогато, зато без обмана. Постель чистая, кувшины целые, а хозяин заваривает добротный чай.
– А драконы? О них там хорошо заботятся?
– Заботятся? – Его лицо, обветренное и темное, как старая дубленая кожа, морщится в усмешке. – Можно и так сказать. Свой кусок мяса они получают, пусть и крысиного.
Ответ старого хинзарца меня не радует и заставляет нахмуриться.
– Есть другие саиры поблизости?
– Разве что Черный, для чумных. – Погонщик брезгливо сплевывает в сторону. – И у арены сносный Рубиновый, но твой заморыш сдохнет по дороге. Да и боевые драконы там ревут по ночам от ран, спать мешают. Хотя до моих старых ушей доходили слухи, будто северянам драконьи вопли слаще любой колыбельной.
Он с любопытством косится на меня, но вместо ответа встречает только ледяной взгляд. Такой же острый и безжалостный, как ветер на моей родине.
– Едем в Медный, – говорю я и опускаю ткань полога.
После яркого света в глазах пляшут кровавые пятна. Сквозь них смотрю на Лазурного дракона, который, кажется, задремал под мерный скрип колес и тяжелые шаги своих собратьев. Его когти судорожно сжимаются-разжимаются, будто хотят выловить что-то из пустоты. Вдруг крыло дергается, расправляется на мгновение, и я вижу, как сквозь тонкую перепонку просвечивает пробившееся сквозь навес солнце – желтое, болезненное, словно старый синяк.
Что ему снится?
Быть может, рассветные туманы над Седыми горами, сквозь которые он прорывался, оставляя за собой клочья разорванной пелены? Или рев сородичей на арене, звон цепей и запах раскаленного металла? По его бокам пробегает судорога – боль прошлого так велика, что гложет даже в забытьи.
– Акшага вам в глотку, лентяи! – За криком погонщика следует щелчок, звериный вой, поток брани на местном наречии и грозный приказ: – Шевелите костями!
Ход ускоряется. Дорога петляет между глинобитными постройками с паутиной трещин на стенах. Их узоры напоминают мне старые карты Забытых земель. Тягловые драконы шаркают лапами по земле, высушенной до состояния камня, и мерно покачивают арбу. Отсюда слышно сиплое, свистящее дыхание и рыки, которые обрываются после хлесткого удара кнута. Лазурный вздрагивает при этом звуке, но глаз не открывает. Я пользуюсь моментом и беззастенчиво его разглядываю.
Его чешуя, некогда сиявшая ярче вод Бездонного моря, теперь потускнела, поблекла, словно пепел осел на бирюзе после пожара. Голубые переливы угасли и обрели сероватый оттенок. По бокам проступают старые шрамы. Меня так и тянет прикоснуться к этим бугристым белесым линиям. Не из жалости. Из любопытства. Какие они на ощупь? Теплые или холодные? Шершавые, как песчаник, или гладкие, подобно отполированной кости? Но едва пальцы замирают в воздухе, повозка подпрыгивает на ухабе, колесо с грохотом проваливается в выбоину, и я отдергиваю руку. Ильор на долю секунды опаляет кожу жаром и тут же гаснет, оставляя после себя лишь тлеющее покалывание.
– Приехали! – горланит погонщик и, не дожидаясь ответа, выкрикивает в сторону: – Эй, саир-баши, встречай гостей!
Глава 2. Саир
Кайдон
Тьма. Густая и вязкая, как смола, вытягивающая последние силы.
Я умираю.
Но перед смертью возвращаются они – воспоминания, что острее любых клыков. Они впиваются голодными пастями и рвут душу на части, в который раз возвращая меня в бойню у Храма Крылатой Богини. Белоснежные стены, сиявшие под луной, почернели от дыма. Колонны, украшенные драконьими ликами, валяются поверженные, будто поваленные деревья. А между ними – тела, тела, тела...