Эмчи поворачивает голову. Его вертикальные зрачки оценивающе сужаются, словно хотят разглядеть все секреты, которые я скрываю.
– А ты заплатишь?
– Сколько?
Я снова тянусь за деньгами, но эмчи лишь хрипло смеется.
– Оставь свое серебро для других игрушек. Этих я лечить не стану.
– Почему?
– Потому что это милосердие. Они заслужили покой. – Лицо эмчи искажается в кривой усмешке. – Ты еще не заходила в верхний саир, да? Скоро поймешь.
Он неожиданно достает монеты, которые я успела ему отдать за осмотр Лазурного, убирает в карман пять сайров и остальные бросает мне под ноги. Серебро звякает о камень.
– На лекарства. Хочешь мучить умирающих – твоя воля.
– Если это милосердие, то почему ты их не убьешь? – спрашиваю я, и эмчи скрипит зубами. – Крылатая Богиня не любит пачкать руки, предпочитая откупаться серебром?
Я даже не успеваю заметить его рывок. Жесткие пальцы впиваются в подбородок, заставляя смотреть в глаза, где плавится какая-то древняя ярость.
– Думаешь, ты лучше других? – шипит он мне в лицо. – Ты купила дракона, как покупают нож. Но запомни: снимешь кулон – и первым, что перережет этот нож, будет твое горло.
Он отпускает так резко, что я едва сохраняю равновесие. И уходит, ни разу не обернувшись ни на меня, ни на Алых драконов, ставших причиной нашей стычки.
Глаза Лазурного, наблюдавшего за нами, напоминают тлеющий уголь. Он все еще лежит неподвижно, но когти впиваются в каменный пол, оставляя белые царапины. И внезапно я понимаю, что дракон ненавидит меня вовсе не за цепи.
Он не может простить, что я украла его смерть.
***
Кайдон
Ее пальцы как раскаленные иглы. Каждое прикосновение прожигает кожу, но не болью, а чем-то похуже.
Надеждой.
Я ненавижу это слово – «союзник». От него пахнет дождливым утром, когда последний, кто называл себя так, надел на меня ошейник. Ненавижу, как ее голос дрожит на последнем слоге, будто она и сама не верит в мерзкую, но такую сладкую ложь. Но больше всего ненавижу свое тело, которое отзывается на нежданную ласку. Чешуя на загривке непроизвольно приподнимается, обнажая уязвимую кожу – древний инстинкт драконов, взывающий к доверию, которое уже убито.
Эмчи пахнет смертью. Не той, что приходит быстро – с когтями и клыками. А той, что годами гложет душу, превращая драконов в покорных тварей. Его пальцы щупают мои ребра с отвратительной нежностью знахаря, который уже решил, что пациент не выживет.
– Три ребра сломаны. Серьезная рана на груди. Крыло вывихнуто. Обезвоживание. Истощение, – бормочет он, и я читаю на его лице вопрос: «Интересно, как ты еще дышишь?..»
– Он сможет обернуться? – спрашивает северянка.
Мое сердце пропускает удар. Я уже давно отказался от человеческого облика, не желая иметь ничего общего с чудовищами, которые называют себя людьми. Но если она прикажет...
Эмчи смеется. Звук, будто скребут по камню.
– Для постельных утех он пока не годен, – бросает знахарь, и впервые за свою жизнь я жажду убить не человека, а именно его.
Но потом...
Потом я слышу ее слова:
– Мне нужно, чтобы он говорил.
Не «хочу». Не «приказываю». «Нужно». В этом слове кроется что-то, от чего мой ильор – проклятый, разбитый, но все еще мой – пульсирует в такт ее голосу.
Кто ты, женщина с глазами зимнего неба? И почему твоя нужда пахнет кровью и старыми клятвами?
Глава 6. Омовение
Алисия
Комната, которую саир-баши гордо именует «банными покоями», оказывается тесной, но чистой. В центре – низкая каменная плита, нагретая до едва терпимого жара. От стоящего на ней огромного медного чана густыми клубами поднимается пар и оседает на стенах, покрытых узорчатой мозаикой. Вода в нем – почти кипяток. Южане, видимо, считают, что грязь смывается только огнем.