И тут началось самое интересное.
Кай, казалось, впервые видел самые обычные вещи. Его заворожили скрипящие блоки такелажа, он подолгу смотрел, как матрос вяжет морской узел, пытаясь повторить движения своими неуклюжими, слишком сильными пальцами (он порвал три конца веревки, прежде чем его остановили). Когда на камбузе ему дали горбушку черного хлеба, он обнюхал ее, аккуратно лизнул, а затем откусил с таким благоговейным выражением, будто это была амброзия. Ткань своей новой (подаренной кем-то из матросов) рубахи он гладил ладонью, улыбаясь.
— Чудак, — говорили о нем. — Контузило, наверное, или с перепугу память отшибло.
Но были и другие странности. Однажды на камбузе уронили тяжеленный чугунный котел. Кай, оказавшийся рядом, инстинктивно подхватил его одной рукой, даже не дрогнув, и поставил на место, как пустую кружку. Все замерли в изумлении.
— Силач, — пробормотал кок. — Редкой силы.
А однажды Риан застал его на корме, где хранился улов. Кай сидел рядом с ведром свежепойманной рыбы и разговаривал с ней на гортанном, булькающем языке, тыкая пальцем в самую крупную треску. Рыба, казалось, не боялась его.
— Ты что это делаешь? — спросил Риан, поморщившись.
Кай вздрогнул и быстро отдернул руку.
— Просто жалко ее, — пробормотал он.
Но самой большой его странностью была любовь к сырой рыбе. Приготовленную он ел без энтузиазма, но когда ему однажды предложили почистить свежего тунца, он не удержался и отломил кусок филе, с удовольствием его съев. Матросы смеялись, но Аврора, случайно увидевшая этот эпизод, задумалась. В его движениях, в том, как он смотрел на воду, была естественность. Как будто он здесь дома.
Глава 9
Первый разговор у леера
Аврора не могла избавиться от чувства, что должна за ним присмотреть. Он был спасен ее кораблем, и она чувствовала ответственность. Да и его странности будили в ней то самое исследовательское любопытство.
Она нашла его однажды вечером у леера на носу — на том самом месте, где пела в первую ночь. Он стоял, опершись на дерево, и смотрел в темную воду, как будто видел в ней что-то невидимое для других.
— Не холодно? — спросила она, подходя.
Кай вздрогнул, но не испугался. Он повернул к ней свое скуластое лицо, и в его бирюзовых глазах мелькнуло что-то теплое:
— Нет. Вода согревает. Даже сверху.
Странная формулировка. Аврора прислонилась к лееру рядом:
— Ты скучаешь по дому?
Он помолчал, и его лицо омрачилось искренней грустью.
— Дом далеко. Большая семья. Очень шумная, все время в движении. Но там правила. Традиции. Куда плыть, чем питаться, с кем водить дружбу. — Он говорил медленно, подбирая слова, будто они были ему непривычны. — Я хотел увидеть, что за горизонтом. Они не поняли.
Аврора почувствовала, как что-то сжимается у нее в груди. Это было до боли знакомо.
— Я понимаю тебя, — тихо сказала она. — Моя «большая семья» — Академия. Там тоже много правил. О чем можно писать, что искать, а что считать «ненаучными бреднями». Я сбежала на этот корабль.
Кай внимательно посмотрел на нее.
— Ты ищешь что-то?
— Все, — вырвалось у Авроры со страстью. — Новые земли, новые виды, новые звезды. Больше мира, чем тот, что известен. Иногда мне кажется, что я задыхаюсь в границах старых карт.
Она говорила, глядя на горизонт, и не видела, какое впечатление ее слова произвели на Кая. Его глаза широко раскрылись, в них вспыхнуло восхищение и жгучая радость узнавания. Он нашел родственную душу. Существо, которое тоже хотело «больше».
— Я тоже, — прошептал он так искренне, что у Авроры перехватило дыхание. — Я плыл, плыл долго. Видел горы выше облаков под водой и ущелья, куда не доходит свет. Видел рыб, которые светятся изнутри, как фонарики. И все думал, кому я это расскажу? Кому это нужно?
Их взгляды встретились. Впервые за много дней Аврора забыла о драконах, гарпунах и страхах. Перед ней был просто еще один одинокий искатель, выброшенный волной на ее палубу. В эту минуту он был понятнее ей, чем все академики Светозарья вместе взятые.
— Мне нужно, — сказала она. — Расскажешь?
И он начал рассказывать. Конечно, он адаптировал истории. «Горы выше облаков» стали просто очень высокими скалами, увиденными сквозь толщу воды. «Рыбы-фонарики» — обычной, но редкой биолюминесценцией. Но энтузиазм, с которым он описывал красоту глубин, был абсолютно искренним. Он говорил о течениях, о разных слоях воды как о разных царствах. Это была поэзия, рожденная любовью.