А я утром проснулась в Доме души.
После моих слов, что я готова вписать свое имя в списки участников, мама как-то тихо повздыхала и более спокойно предложила всем отправиться спать, так как до Второго Выбора было еще четыре месяца, и по любому есть время придумать выход.
И мама, со свойственной ей решимостью и верой в правильность своих действий, приняла решение за меня. Она навела на дом глубокий сон, а после отправилась договариваться с домом Души, в котором и спрятала меня, заявив, что последнее нападение дракона окончательно лишило меня душевного равновесия.
Я металась по дому Души и умоляла меня выпустить, рассказывала, что мама не имеет права прятать меня, что кровь Первого Договора принудит ее участвовать в Великом Выборе, оставив обездоленными отца и двоих маленьких сыновей… Меня слушали внимательно, не перебивая, со мной соглашались, но выйти я не могла: по закону покинуть дом Души я могла с разрешения настоятеля, а он в это время находился на лечении в столице, с разрешения матери или отца, а они явно не собирались выпускать меня раньше, чем закончится Второй Выбор, и с разрешения короля Шахнатара Кайрона, которому не было до меня никакого дела.
Я не могла выбраться через ворота, как выздоровевший больной, через стены было не перелезть, тайных подземных ходов в Доме Души не было или они скрывались на столько тщательно, что я их не обнаружила. Через несколько месяцев бесплотных попыток я написала Аманде строки отчаяния: «Я ни выбраться не могу, ни другого выхода найти, еще чуть-чуть и сойду с ума от этих стен, словно меня снова посадили в пещеру, где прятал Краген. Я задыхаюсь тут каждое мгновение».
Я и вправду себя так чувствовала: стены давили и пугали, в груди поселился сухой горячий комок, который не давал дышать, чувство безысходность изо дня в день становилось неотъемлемой моей сущностью. А порой просыпалась мстительная злость на мать, и хотелось высказать ей самые обидные мысли: «Они с Крагеном, как два близнеца, похожи своей сутью: оба готовы меня замуровать и лишить способности жить». Но все проходило, я снова понимала, что мама борется за меня, а мне нужно продолжать бороться за нее, и я продолжала искать выходы. Я писала Аманде просьбы, умоляла ее обратиться к королю Шахнатара, чтобы он подписал разрешение мне на выход из Дома Души, и однажды он ответил…
* * *
Мы с Амандой дружим с детства, вместе учились читать и писать, вместе осваивали магию, потом вместе влюблялись и страдали от неразделенной любви, благо влюблялись в разных парней, и никогда не ссорились. Я помогала Аманде с ее изысканиями, поддерживала ее решение не участвовать в Великих Выборах, а она поддержала меня, когда после возвращения «из плена», как все на островах называла мое заточение, я решила уйти из Академии и прекратила пытаться развивать свою магию. Где-то на этом пути к взрослению мы с подругой разработали способ секретной переписки, когда я пишу на бумаге письмо, а оно отпечатывается на листах рядом с ней. Мы много времени потратили, пытаясь сделать эту нашу переписку легкой и доступной, чтобы слова пропечатывались полностью, чтобы фразы не обрывались в неожиданных местах, чтобы переписка была действительно тайной, а не проявлялась у всех на виду. Со временем мы научились писать так, что личной магии на это стало уходить совсем мало, иначе за год в заточении у Крагена я бы лишилась всякой надежды на будущее – моей магии хватало только на слова «я жива» или «люблю семью», а письма Аманды были реальными, яркими, иногда даже с картинками, они согревали меня изнутри, не давали отчаиваться, вдыхали силы на борьбу.
В Доме Души мы с Амандой тоже переписывались. Она рассказывала о событиях на островах и в стране, написала, что Краген вписал свое имя в списки Первого Выбора, что Артон перестал светиться, а моя мама становится с каждым днем все розовее и розовее, но упорно не хочет вернуть меня обратно и не реагирует ни на уговоры отца, ни на просьбы Артона и Эвы, ни на мольбы Аманды. «Жители островов ропщут все громче, - писала Аманда, - осуждая и Выбор, и короля, и Договор, которые без зазрения совести толкают жену губернатора, мать троих детей «в объятия чужих мужчины и дракона. Некоторые решили спрятать своих дочерей, не смотря на их светящиеся ауры и угрозу смерти – просто не верят, что это возможно, хотя Малколм Трамер умер, не явившись в дни, когда мужчинам нужно было вписать свои имена в списки Первого Выбора».