Он прижал меня к себе смелее и начал медленно снимать с меня одежду. Каждое движение было наполнено трепетной осторожностью, будто он держал в руках не женщину, а редкую бабочку, чьи крылья могли осыпаться от неосторожного прикосновения. Его пальцы скользили по коже, оставляя за собой след из мурашек.
А ещё он словно проверял мой магический источник. Я вспомнила его рассказ о теории, согласно которой состояние «второго сердца» влияет на здоровье и настроение любого разумного существа. Оно пульсирует в такт с обычным сердцем, питая тело энергией, а душу – спокойствием. Словно невидимый маятник, задающий ритм жизни.
Когда он проверил мой источник, в его глазах мелькнуло недоумение: тот работал идеально, ровно, словно и не было того случая, когда я едва не лишилась сил, балансируя на грани небытия. Но задуматься об этом подробнее ему не удалось – мои пальцы уже скользили по его плечам, отвлекая от размышлений.
Раздев меня выше пояса, он не смог устоять – руки сами потянулись к моей груди. Нежные поглаживания сменялись чуть более смелыми прикосновениями. Он осторожно изучал зону декольте, словно карту неизведанной земли, где каждая впадина и возвышенность хранили свои тайны. По спине пробежала горячая волна, а в животе завязался тугой узел предвкушения, от которого дыхание стало прерывистым.
Я прижалась к нему ещё сильнее, вдыхая запах его кожи. Смесь древесного дыма, полевых трав и чего‑то неуловимо родного – словно аромат далёкого детства, забытого, но внезапно воскресшего в памяти. Одна моя рука скользнула по его груди вниз, к паху. Я не стеснялась – наоборот, чувствовала, как тает последний лёд сомнений, оставляя лишь чистое, незамутнённое желание. Слегка приспустив его штаны, я положила руку на его плоть и начала нежно поглаживать, ощущая, как под моими пальцами пульсирует жизнь – горячая и нетерпеливая.
Мысли действительно менялись. Хаотичные воспоминания отступили, уступив место острому, почти болезненному желанию. Теперь я хотела лишь одного – полностью отдаться этому мужчине. Чувствовать каждую линию его тела, каждый вздох, каждый удар сердца, который звучал для меня как единственная в мире мелодия.
Велирий ощутил моё прикосновение – и тотчас усилил движения рук, не прерывая поцелуя. Его губы были жадными, но не грубыми: они словно впитывали каждое мгновение, каждую ноту этого соприкосновения. Язык танцевал с моим в медленном, завораживающем ритме – как два танцора, ведомые невидимым дирижёром, чьи жесты читаются лишь сердцем. Он не навязывал свою волю, позволяя мне вести там, где хотелось; и, кажется, ему было так же приятно, как и мне от его ласк.
В его глазах пылал огонь – тот самый, что прежде я замечала лишь мельком. Теперь он разгорелся в полную силу: в нём сплетались страсть и нежность, а ещё – что‑то глубокое, почти священное. Словно пламя алтаря, зажжённого в честь древней богини любви, оно согревало, но не обжигало, обещая не разрушение, а преображение.
Его руки продолжали исследование – неторопливо, благоговейно. Они скользили по изгибам моей груди, спускались вдоль позвоночника, замирали на пояснице, а потом – ниже, очерчивая линию бёдер. В этих прикосновениях читалась работа скульптора, лепящего шедевр из живого мрамора: каждое движение было выверено, каждое касание – осмысленно. Не снимая остальной одежды, он начал нежно мять мои бёдра, будто проверял, насколько податливо моё тело, насколько оно готово раскрыться навстречу.
Я выгнулась, тихо застонав, – и этот звук, казалось, только подстегнул его, разжёг пламя ещё ярче. Велирий ненадолго прервал поцелуй и посмотрел на меня с такой теплотой, что внутри всё сжалось, словно от прикосновения к раскалённому железу. А потом слегка укусил за ухо – нежно, почти игриво, но так, что по телу пробежала дрожь, будто от разряда молнии, расходящегося волнами от точки соприкосновения.
Его движения приобрели особую грацию – стали почти кошачьими: плавными, размеренными, полными скрытой силы. Он словно превратился в хищника, играющего с добычей, но не желающего причинить ей боль, а лишь дарящего наслаждение каждым своим действием. Продолжая медленно снимать с меня одежду, он позволял и мне раздевать его – будто мы играли в древнюю, сокровенную игру, правила которой знали только мы двое.