Но утро безжалостно ворвалось в нашу идиллию. Сначала мы проснулись от осторожного стука служанки — лёгкого, почти извиняющегося. А затем раздался настойчивый грохот в дверь, от которого вздрогнули даже тяжёлые портьеры.
— Эми, почему ты заперлась? Открой мне дверь! Ты же знаешь, что я не могу противостоять твоей магии — ты будущая королева, а я лишь один из твоих мужчин! — раздался голос Ардена, раздражённый и одновременно умоляющий.
Я приоткрыла глаза, вырванная из сладкого сна резким шумом. В комнате ещё царил полумрак, а на подоконнике дрожали первые лучи рассвета, рисуя причудливые узоры на паркете. Велирий, не теряя времени, чмокнул меня в шею, затем в щёку, ласково провёл рукой по моему телу от плеч до талии. Его прикосновения были такими нежными, что на мгновение мне захотелось забыть обо всём и снова прижаться к нему.
Затем он укутал меня одеялом с головы до ног — словно защищая от внешнего мира, от всех тревог и обязанностей, которые ждали за дверью. А после, будто нарочно желая поддеть «братца» королевы, слегка приморозил пол под Арденом. Я представила, как тот неловко поскользнулся, явно оконфузившись перед служанкой, которая наверняка не упустила возможности полюбоваться этим занятным зрелищем.
Пользуясь заминкой, Велирий успел кое‑как одеться и незаметно покинул комнату. Я слышала, как тихо скрипнула дверь, а затем — как его шаги растворились в утренней тишине.
Через сад он направился к летней террасе, где, судя по ароматам, уже ждал роскошный завтрак: запах свежесваренного кофе, поджаренного хлеба и чего‑то сладкого, возможно, медовых булочек.
«Что же, будет стыдно оставить эту красоту несъеденной», — подумал он, усаживаясь за стол и принимаясь за трапезу. Солнце уже поднималось над горизонтом, заливая террасу золотистым светом, а он, улыбаясь своим мыслям, поднёс к губам чашку с горячим напитком.
Велирий знал, что ведёт себя как кот, только что устроивший себе уютное местечко под боком у хозяйки. Но ничего не мог с собой поделать — в этот момент он чувствовал себя абсолютно счастливым.
Я проснулась от грохота за дверью. Сонно приоткрыв глаза, улыбнулась: парень уже проворно выбирался через окно, ловко перемахнув через подоконник. В утреннем свете его силуэт на мгновение застыл в проёме — чёткий, как вырезка из чёрной бумаги, — а потом растворился среди ветвей старого дуба, чьи могучие лапы словно укрывали беглеца.
Встав с постели, накинула на плечи шёлковый халат, прохладное полотно скользнуло по коже, пробуждая окончательно. Поправила растрёпанные волосы, ощущая пальцами их непослушную мягкость, и распахнула дверь.
На пороге стояла ошарашенная служанка — её глаза были широко раскрыты, а руки судорожно сжимали поднос с утренним чаем. А на полу, словно опрокинутая шахматная фигура, пытался подняться мой брат Арден. Он ухватился за резную ножку столика, но скользкий паркет явно не собирался ему помогать — ноги разъезжались, камзол перекосился, а в обычно безупречной причёске торчала выбившаяся прядь. Я не сдержалась и рассмеялась — звонко, от души, чувствуя, как с этим смехом уходит последнее напряжение ночи, словно туман под первыми лучами солнца.
— Арден, ну ты же знаешь, что я не люблю, когда кто‑то посторонний заходит ко мне в комнату, — сказала я, подавая брату руку. Моя ладонь легла на его, холодную и слегка дрожащую от неловкости. — Особенно без предупреждения.
Он ухватился за мою ладонь, поднялся и отряхнул камзол, бросив на меня укоризненный взгляд, в котором читалось: «Я же беспокоился, а ты смеёшься».
— Я беспокоился. Ты заперлась, не отвечала… — его голос звучал сдержанно, но в нём угадывалась нотка обиды.
— Всё в порядке, — перебила я, мягко отстраняясь. — Просто хотела выспаться.
Пустила внутрь служанку — та тут же принялась прибираться и искать для меня одежду на день. Её движения были размеренными, привычными: сначала собрать разбросанные вещи, затем разложить наряд, подобрать украшения. В воздухе зазвучал тихий перезвон браслетов, когда она перебирала шкатулку с драгоценностями.
— Я приказал подать завтрак в сад. Знаю, как ты любишь завтракать там в одиночестве, — произнёс Арден, поправляя манжеты с нарочитой неторопливостью, будто хотел скрыть своё смущение.