— Десять крон, — отрезала я и хлопнула ладонью по прилавку. — Или пеките хлеб сами. Или катайтесь за ним в Бри, но тогда он будет вам стоить намного больше десяти крон!
— Это и правда бесстыдство, — сбоку госпожа Тоуль нарисовалась так, что не сотрешь. Они с вдовой были давними заклятыми подружайками, постоянно скандалили и грызлись, но в случае чего сразу же выступали единым фронтом. — Джина, ты разведенная женщина, брошенная мужем из-за своих пороков! Как не стыдно тебе так говорить с порядочной дамой, с матерью семейства?
Девиц как веником смело. Кажется, о хороших доходах и постоянных покупателях можно забыть. Это в столице скандал привлекает и в итоге выливается в деньги — а на пустошах все иначе.
— Дамы, вам лучше выйти отсюда, — посоветовал Алпин. — Остынете, успокоитесь и вернетесь. Это приличное заведение, мы не потерпим скандалов.
Рты возмущенных дам округлились алым напомаженным О. Несколько мгновений они стояли молча, пытаясь совладать с волнением, а потом заговорили хором и мы узнали, что:
— Джина, ты всегда была дрянной девкой!
— Твои достойные родители умерли бы со стыда!
— Вспомнить хоть, как ты отказала Питеру Пайну! Обвинила его в алкоголизме!
— А мальчик всего-то выпивал три пинты пива по вечерам!
— Дамы, дамы! — Алпин попытался было призвать скандалисток к спокойствию, но куда там! Их было не остановить.
— А твое поведение на выпускном экзамене! — голосила вдова, потрясая указательным пальцем. — Ты осмелилась засунуть шпаргалки под чулок! И подняла юбку, чтобы их достать!
— Ты всегда, всегда вызывала стыд у приличных жителей Шина! — поддерживала ее госпожа Тоуль.
— И сейчас ты вернулась с позором, пороком и скандалом!
— Если ты хоть как-то хочешь искупить свою вину, то просто обязана продавать хлеб даром!
Тут они прикрыли рты, чтобы отдышаться, и в возникшей паузе я отчеканила:
— Вон отсюда обе! Пекарня для вас закрыта навсегда!
Госпожа Тоуль и вдова Тимоти изумленно переглянулись. Видно, они ожидали, что я так потрясена, так сокрушаюсь, в такой стыд впадаю от своих грехов и пороков, что обязательно буду давать им что-то бесплатно, чтобы искупить вину перед обществом. А когда у дам в голове всплывало волшебное слово “бесплатно”, то их было не удержать.
“Совсем потерянные”, — устало подумала я. Нет, я, конечно, понимала, что без скандалов и склок не обойдется, была готова к ним, но все равно это оказалось страшно неприятно.
Я была верна своему мужу. Любила его. Это он проехался по нашей семейной жизни в грязных башмаках, а не я.
Но кому это докажешь? Люди всегда слушают тех, кто громче кричит, а не кто прав.
— И это касается всех, — продолжала я ледяным светским тоном. — Если кто-то думает, что сможет поливать меня грязью, а потом придет в пекарню и решит что-то требовать, то у него ничего не выйдет. Я лучше вообще закрою пекарню и сровняю ее с землей, чем продам хоть крошку хлеба тем, кто мне хамит.
Тройняшек Бримби, которые вошли в пекарню, как ветром сдуло — подхватили юбки и помчались рассказывать маменькам и папенькам о том, что Джина Сорель выставила ультиматум всему поселку.
— Ах ты дрянь! — выплюнула вдова Тимоти. — Мелкая! Гнилая! Дрянь!
И она ударила сумочкой по витрине с выпечкой так, что стекло разбилось и с печальным звоном осыпалось на бублики и круассаны.
В ту же минуту пекарню накрыло бурей — я не знаю, как еще это можно назвать. Все другие слова кажутся бледными.
Оран вылетел в торговый зал обезумевшей белой тенью. В несколько движений он скрутил вдову Тимоти, заломив руки ей за спину, и вытолкнул ее из пекарни, придав скорости пинком. Вдова слетела со ступеней и приземлилась в объятия дядюшки Спелла, который от неожиданности разронял стопку газет, и “Королевские новости” разлетелись по всему поселку.
От дракона шла тяжелая сокрушающая волна ярости. Мы с Алпином застыли, боясь пошевелиться — в такие моменты лучше притвориться мебелью и не привлекать к себе внимания. Госпожа Тоуль захлопала глазами, выставив вперед сумочку, словно щит. Оран обернулся к ней и она пролепетала:
— Нет-нет, не стоит мне помогать, я уйду сама, спасибо…
И вымелась из пекарни так быстро, что обогнала бы поезд.
Снаружи начал разливаться еще один скандал. Вдова голосила и причитала о том, что ее, приличную и порядочную женщину, едва не убили в пекарне распутницы Джины, что ее унизили, надавали пинков и едва не отправили на тот свет, а она лишь пробовала воззвать к моей совести, которой у меня отроду не было. Большой Джон прошел к дверям, высунулся на улицу и поинтересовался: