— Когда ты только успеваешь барышень окучивать? — поинтересовался гном, но Алпин не успел ответить. Элли проступила из пустоты и с печальным вздохом сказала:
— Леди Макбрайд, позвольте умыться в пекарне. Я не могу убрать ущерб от хозяина чарами.
Мы так и раскрыли рты: бедная домовичка была щедро украшена соусом от рагу с картофелем и овощами. Большой Джон не упустил свой случай: подхватив Элли под руку, он повел ее отмываться. Вскоре домовичка, завернутая в белоснежное полотенце, как гусеница в кокон, вернулась в торговый зал, и я спросила:
— Что случилось, Элли? Кто так тебя?
— Я покормила ребяток шефа Ристерда и уложила их спать, — всхлипнула Элли. — И решила отнести шефу часть ужина, подумала, что он не ел толком со всеми этими приключениями. И вот я шла к шефу мимо решетки, а господин Кевин вытянул ногу меж прутьев и пнул меня…
Я сочувствующе погладила домовичку по голове. Элли вздохнула, а Большой Джон сжал кулаки и нарочито миролюбивым тоном поинтересовался:
— Алпин, братец, а не прогуляться ли нам до участка? Не вернуть ли этот пинок?
Ничего удивительного. Кевин поджимал хвост перед теми, кто был сильнее, чем он, но не церемонился со слабыми.
— Не надо никого пинать, — сказала я. — Этот арест и без того разрушил их репутацию. Элли, может, ты заметила в участке что-то интересное? Необычное?
Домовичка кивнула.
— Они не заказывали ваше убийство, леди Макбрайд. Это совершенно точно. Там отследили все по пушинке, к семье Дорнан нитки не идут.
Ладно. Почему-то мне стало легче. Не хотелось верить, что человек, который когда-то давал мне свадебную клятву, может оказаться убийцей.
Да, я любила Кевина. Всю мою любовь смыло тем, что я увидела в гостиной дома свекрови. Я не надеялась на хорошее и не ждала этого хорошего.
— И что теперь? — спросил Оран. — Их выпустят?
Элли пожала плечами.
— Может быть! Ох, леди Макбрайд! Я с вами два дня, а уже успела отвыкнуть от пинков и толчков…
— Забудьте о них, милая барышня, и никогда не вспоминайте, — посоветовал Большой Джон. — И если хотите, я все-таки заверну в участок. И заверну кое-кому рыло на сторону!
Гномы уважают своих женщин и в их семьях никогда не бывает того, что в полицейских сводках называют “Домашним насилием”. Конечно, семьи у гнома и домовички никогда не будет, но дружбу никто не отменял. Пусть Элли тоже чувствует себя защищенной.
Как я.
— И вот еще что! — продолжала домовичка. — Там рядом с участком стоял какой-то очень неприятный тип. Одет, как джентльмен, но смотрит так, словно хочет отрезать голову! И над головой будто красный туман собирается!
Мы переглянулись. Оран сощурился.
— Каштановые волосы, карие глаза, шрам на виске и бриллиантовые запонки в виде бабочек? — уточнил он. Элли кивнула и Оран добавил: — Это по мою душу.
Я испуганно обернулась к нему. Накатил страх — неприятный и липкий, он опустил руки мне на плечи и шепнул: ничего хорошего вас не ждет, не надейся.
— Кто это? — спросила я. Оран улыбнулся, но улыбка вышла натянутой и неживой.
— Дилан Боллиндерри, — откликнулся он с нескрываемой горечью. — Мой кузен. Это он наложил на меня проклятие.
Какие высокие отношения. Наверняка в детстве они играли вместе, бегали за бабочками с сачками, гоняли мяч… А потом один двоюродный брат проклял другого под всеобщее одобрение.
— Быстро же они… — пробормотала я. — Раз не хочешь идти сам, к тебе придут.
Большой Джон принялся деловито поправлять рукава.
— А и пусть придут! — сегодня в гноме так и бурлил воинственный нрав его народа: он так и хотел почесать об кого-нибудь кулаки. — Мы тут его встретим, как родного! В терему приветим, как дорогого родственника!
— Не шурши, — оборвал его Алпин. — Дракон дохнет, и полетим пеплом по ветерку. Оран, как думаешь, чего он хочет? Чего притащился?
Оран только руками развел.
— Могу только подозревать, что это оттого, что я попытался обратиться и дыхнуть огнем. Проклятие дало об этом знать своему создателю. И…
Снаружи послышался гул. Он зародился где-то наверху и теперь стремительно приближался — летело что-то огромное, переполненное яростью и гневом. Летело, чтобы разорвать на части. Уничтожить.
Оран изменился в лице. Только что он был относительно спокоен — и вдруг превратился в мертвеца, который все еще смотрел в лицо своей смерти, уже понимая, что обратной дороги в жизнь не будет.