— Этот круассан тоже он пек?
Я разломила круассан. Нежнейшее воздушное тесто, шоколадный крем, плотный и щедро положенный — это и правда столичное лакомство. А какой запах! Голова так и плывет.
— Да, — кивнул Алпин. — Вся сладкая выпечка это его работа, сюда за ней приезжают и из Бри, и из Хапфорта, и даже из Эшфорта заглядывают. Но… в общем, госпожа Джина, вы только не бойтесь, но… он дракон. И на нем проклятие.
Я вопросительно подняла бровь.
Дракон это явно не тот, кто будет печь круассаны в пекарне на пустошах. Они владеют банками и торговыми сетями и почти не общаются с людьми, потому что считают людей пылью на своих ботинках. Гордые, властные, заносчивые — все это о них, о драконах. И то, что один из них сейчас месил тесто внизу, было чем-то неправильным. Противоестественным.
Такого не могло быть, потому что не было никогда.
— Вы, наверно, обратили внимание, — продолжал Алпин. — Он странный парень, не от мира сего. Лепит пирожные, как автоматон, а мыслями где-то… я не знаю, где, и есть ли там какие-то мысли.
Да, я заметила, что Оран был погружен в работу так, что ничего не видел и не слышал. Но в нем я не заметила ничего от автоматона, механического человека, который стоял у станка на фабрике. Оран был охвачен вдохновением. Он искренне наслаждался тем, что делал.
Круассан в его руках был как маленькая картина.
— Ты сказал о проклятии.
— Верно, он проклят. Я не знаю, что там у него случилось с драконами его дома, Оран ничего не сказал. Он вообще не слишком-то разговорчив. Но вот тебе факт: его прокляли и изгнали. Когда он приехал в Шин и пришел в пекарню, я вообще решил, что это юродивый. Грязный, тощий, трясется… ну я, как положено, помог человеку. Накормил его, напоил, дал пару монет, а он попросился на работу.
Дракон с проклятием. Кажется, мои неприятности только начинаются.
Драконья магия особая, она не такая, как у людей или гномов — очень заковыристая, злобная и темная. Они проклинают тех, кто нарушил какое-то правило, изгоняют их — и беда в том, что ты никогда не знаешь, как проклятие заденет тех, кто находится рядом.
Испепелит. Превратит в лягушку. Покроет тело незаживающими язвами.
— И ты, сволочь такая, взял на приготовление еды дракона с проклятием?! Да тут все пустоши вымереть могли! — я так разволновалась, что даже хлопнула ладонью по столу.
Макбрайдские пустоши — это бесконечные лиги, заросшие вереском, с рассыпанными по холмам и полям городишками и поселочками. Народу здесь немного, жизнь не самая богатая и веселая, весь промысел — это добыча фейского волоса, минерала, который потом отправляют в столицу для фармацевтики.
Когда-то мои предки владели пустошами, потом родовые капиталы спустил распутный прадед, земли в итоге перешли в казну, и от прежних богатств и власти у моего дома остался только титул — звучит громко, но по факту ничего не значит. Но я все равно относилась к пустошам и людям, которые здесь жили, так, словно отвечала за них — этого было не истребить.
И сейчас во мне вспыхнула такая ярость, что даже зубы заныли.
Элли испуганно вжалась в угол дивана, стиснув в руках остаток сэндвича. Алпин вскинул руки примиряющим жестом.
— Нет-нет, госпожа Джина! Его проклятие не на руках, а на душе! — заверил он.
— Это он сам так тебе сказал? — угрожающе сощурившись, поинтересовалась я.
— Это и так видно, он не может обращаться и дышать огнем, — сообщил Алпин. — Ну и заверяющие бумаги при нем тоже были: он скован проклятием, которое никак не влияет на окружающих. Я видел. В ваш сейф положил. Госпожа Джина, ну не волнуйтесь вы так! Если бы что, уже давно бы все проявилось. А он два с половиной года тут бублики с кремом делает, и ничего.
— Вот именно, — пробормотала я. — И все о нем знают?
Алпин улыбнулся той улыбкой, за которой местные барышни бегут, сбрасывая панталончики.
— Ни одна душа! — заявил он. — Нет, ну знают, что есть повар, да. Что этот повар странный — тоже знают. А что он дракон с проклятием — об этом ни единая душа не в курсе. Я дракончика нарисовал просто так, для красоты. У мясника на вывеске выверна, а мы чем хуже?
— Виверна, — поправила я и пробормотала: — Странный повар. Не люблю я странных. А если он стекла в крем насует от своей странности?
— Ни в коем случае, — твердо заявил Алпин. — Выпечка для него это святое. Джон однажды какой-то бублик уронил, так у Орана чуть истерика не случилась.
Я со вздохом попробовала круассан и застыла, мечтательно прикрыв глаза. Это было, как поцелуй возлюбленного после долгой разлуки — сначала робкое, почти неуверенное прикосновение, а потом сладкая волна, которая все тело наполняет восторженной радостью.