Домовичка вздохнула.
— Мне надо было распознать полынник. Какая я домовая, если не разбираюсь в простейших вещах? — она всхлипнула и поднесла руку к лицу. — Теперь вы выгоните меня за такое…
Вздохнув, я подхватила Элли на руки, как ребенка, и сказала, глядя в раскрасневшееся взволнованное личико:
— Я никогда тебя не выгоню, и больше не говори такого. Ты самая лучшая домовая. Всему Шину повезло, что ты у нас есть.
Элли шмыгнула носом и порывисто обняла меня. Некоторое время мы стояли просто так, а потом я сказала:
— Тебе нужно отдохнуть, это хозяйский приказ. Выпей сейчас чаю и ложись спать.
На том мы и расстались.
В пекарне горел приглушенный свет. Я открыла дверь, вошла внутрь и услышала, как Большой Джон рассказывает:
— И вот я повис в этой трубе, а концерт уже начался. И представь себе: зрители смотрят, актеры танцуют, а я болтаюсь над сценой, как сосиска в коптильне!
Я прошла через зал, обогнула стойку и ощутила укол горечи. Все было таким новым, таким хорошим — и все могло рухнуть завтра. Мне придется закрыть дело и остаться в Шине — просто напоминанием всем и самой себе о том, что у меня было и что я потеряла.
Как вообще с этим можно жить?
Большой Джон сидел у чарной печи, привалившись к ней спиной. На столе перед Ораном стоял целый полк маленьких стаканчиков — дракон был занят тем, что раскладывал в них бисквит. Работы было много.
— Джина? — удивленно спросил он, оторвавшись от бисквита. — Ты почему не спишь?
— Так, — я махнула рукой и опустилась на табуретку. — Что-то думки атакуют. Хочется завтра победить, но… страшновато, честно говоря.
Оран понимающе кивнул.
— Как ночь перед экзаменом, правда? Мне тоже не по себе. Тут всем не по себе.
Когда он признался, что ни разу не готовил трифли, во мне что-то упало. Вот и провал, вот и продавай свое дело… Но Оран нашел рецепт в кулинарной книге и взялся за дело с той энергией, которая охватывает ученого, когда тот вступает на неизведанную территорию. Сейчас, глядя на его лицо, озаренное вдохновением, я впервые по-настоящему поверила в то, что у нас все может получиться.
Мы победим. Пакуй вещички, Женевьева.
— Ты разобрался с рецептом? — спросила я. Оран кивнул.
— На самом деле он очень простой. На дно стаканчиков кладутся бисквиты. Сверху слой из сливочного сыра и сахара, я все это пробью в мешалке, будет, как облачко. Потом желатин, персики… все это смешивается и заливается в стаканчики.
— Стаканы не разбились? — спросила я. Большой Джон посмотрел так, словно хотел сказать, что здесь работают профессионалы.
— Триггви все доставил в лучшем виде! И стаканы, и персики! Теперь главное, чтоб морозильный шкаф справился и все заморозил.
— Времени достаточно, — ответил Оран, укладывая бисквит в последние стаканчики. — И получится вкусно, намного вкуснее, чем шоколадные пирожные.
Он задумчиво посмотрел на полк стаканчиков и пробормотал:
— И почему я раньше не готовил трифли? Выглядит интересно.
— Наверно, потому, что тебе нравится работать с тестом, — сказала я. Оран пожал плечами.
— Да. Нравится. Тесто ведь в каком-то смысле живое. Когда я к нему прикасаюсь, то это будто акт творения. Не просто круассаны, а настоящее творчество.
Я улыбнулась. Нет, он был не просто кондитером, мой Оран. В каждом движении его души была настоящая поэзия — именно она превращала круассаны и пирожные в произведение искусства.
В конце концов, круассаны подают во всех пекарнях королевства. Но нигде нет таких, как у нас.
— Ты, наверно, смог бы работать скульптором, — сказала я. — Ты оживляешь тесто, а они камень и глину.
— Киллиан, кстати, так и говорил, — признался Оран. — Мол, лучше бы я возился не на кухне, а в скульптурной мастерской. Но тесто кажется мне живее камня.
— Где он сейчас? — поинтересовалась я. — Уехал, передав послание?
— Я уговорил его остаться до завтра и попробовать трифли, — признался Оран и вдруг дотронулся до груди, там, где лежал узор из перьев. — И еще сказал, что, возможно… скоро все будет кончено. Проклятие развеется.
Я поднялась с табурета, подошла, взяла его за руку — так мы и стояли несколько долгих мгновений, окутанные своей надеждой и верой в лучшее.
— И ты снова сможешь летать? — спросила я. Оран улыбнулся, вдруг сделавшись растерянным и совсем юным, словно воспоминание о небе стряхнуло с него годы скитаний и боль этих долгих лет.
— Смогу, — кивнул он. — И обязательно покажу тебе небо. Но сначала давай победим.