Они вместе влились в круг веселящихся девок и парней, и, легко поймав ритм, закружился в веселом хороводе вокруг высоко вздымающегося в ночное небо костра.
Шельм строил глазки всем подряд, в наглую тискал девчонок по углам или вовсе в танце, прилюдно. Те хохотали, разгоряченные, хмельные от ночи, пламени, внимания красивого парня, и он этим пользовался. Но постоянно, хоть краем глаза, следил за своими спутниками.
Веровек тоже привлек повышенное внимание деревенских девчонок и, кажется, в их обществе чувствовал себя куда раскованнее, чем среди девиц высшего света, а, может, уже сказывалось их со Ставрасом воспитание. Воспоминание о лекаре шут сразу же попытался из головы изгнать - будет он еще на всякий оглядываться! И посмотрел в другую сторону, не переставая кружить в диком танце очередную партнершу.
Маришка танцевала с каким-то деревенским увальнем. Наглым и надутым, как индюк. Шельму он сразу не понравился, но девушка, похоже, млела от пошлых шуточек и топорных комплементов и лишь смущенно повизгивала, когда тот её пощипывал, делая вид, что руки случайно с талии соскользнули чуть пониже. Шут даже забеспокоился, ведь больно должно быть, когда так грубо обращаются хоть и с мягким, но все же чувствительным местом. Но Маришка, как ему показалось через круг танцующих и темноту ночи, подкрашенную пламенем костра, была всем довольна и не думала возмущаться.
Поэтому Шельм пожал плечами и отвернулся. Ему-то что, если ей нравится? И без того есть чем заняться, точнее, кем. Девица, что танцевала с ним сейчас, оказалась бойкой. Её лицо показалось смутно знакомым, похоже, она была одной из тех, с которыми он разговаривал у колодца. Она хохотала не переставая, льнула к нему всей необъятной грудью и явно демонстрировала, что не прочь продолжить знакомство на ближайшем сеновале, или просто в стогу сена прямо в поле.
Шельм полностью захваченный хмельным, деревенским весельем, долго не раздумывал. Сеновал так сеновал. Вот только нити привязал и к Маришке, и к Веровеку, не переменные к душам, просто к телам, чтобы знать, что с ними, не обидел ли кто. На всякий случай, мало ли, куда их буйство пьяной ночи завести может.
Девчонка была горяча. Имя её он не запомнил, да и не стремился к этому. Пахла она молоком и чем-то травянистым, луговым. Мять в объятиях её теплое, мягкое и податливое тело было приятно, ровно до того момента, как одна из нитей дернула болью.
Резко остановившись, он вскинул голову, не обратив внимания на протестующий стон подруги.
- Эй! - вскрикнула она, когда он и вовсе скатился с нее и быстро оправляя одежду. - Ты куда?
- Извини, дорогая, но у меня дела, - бросил шут не глядя, не потрудившись даже оправдание придумать. Нить натянулась и влекла его за собой. И он шел, зная, что нужен там куда больше, чем здесь.
- Если на мужиков падок, так и сказал бы, а не лез под юбку к порядочной девушке! - в досаде вскричала брошенная им селянка, но Шельм не оборачиваясь, вышел из сарая, в который она его привела, и быстро пошел в сторону, в которую звала нить.
Маришка плакала у плетня, плечи вздрагивали, а по рукам, которыми она закрыла лицо, текли и капали на землю слезы. Шельм подошел к ней и без слов обнял, крепко прижимая к себе и утыкаясь лицом в пепельные волосы, стянутые в тугую косу до пояса. Она всхлипнула громче, отняла руки от лица и обвила ими за шею, прижимаясь сильнее. А потом, словно опомнившись, начала успокаиваться. Шельм гладил её по плечам и шептал что-то глупое и бессмысленно нежное. Ему не раз приходилось утешать плачущих женщин, но, пожалуй, впервые в жизни, по-настоящему, сильно, хотелось избить до полусмерти обидевшего её парня, недостойного ни единой пролитой слезы.
- Он сказал, что я не девка, а пацан в юбке. Сказал, что с такой как я, на сеновале не поваляешься, все бока намнешь. Сказал, что лучше бы в кузне молотом махала, чем на парней нормальных вешалась.
- Почему?
- Потому что я сильная, сильнее его, понимаешь? - Маришка подняла заплаканное лицо с его груди и, шмыгнув носом, принялась вытирать слезы расшитым рукавом рубашки, одетой под сарафан.
Шельм стоял рядом и смотрел на нее, без жалости, но с сочувствием.
- А он об этом как узнал?
- Дружка его, по-пьяни, кинулся на нас, дескать, забодаю, врезал ему, он и отлетел к этому самому плетню. А я разозлилась и... пьяница этот в два раза больше Веровека, а я его со злости над головой подняла и через себя перебросила.
Шельм присвистнул:
- Сильна. И что, потом убегали уже оба?
- Нет. То есть, да... но сначала... - и она снова горестно всхлипнула. - Я не знаю, почему я такая. Не знаю. У нас в роду всегда все такие, понимаешь? Но я же девушка, а они...
- Знаешь, что я тебе скажу, - произнес Шельм, уводя её в сторону дома Михея. - Такие, как твой хахаль, извини, не знаю, как его...
- Сенька...
- Да, без разницы. Так вот, такие как он, сами из себя ничего не представляют, зато горазды самоутверждаться за чужой счет. Например, чем еще он может бахвалиться перед дивчинами, как не своей недюжинной силищей? Причем, силище-то этой грош цена, но он дуется перед всеми, как индюк, и жирком вместо мускулов играет. Недостоин он тебя, Мариш. Уж поверь мне.
- А кто достоин? Он же, не один такой. И другие были!
- Не знаю. Но, неужели, по-твоему, лучше абы с кем, чем одной? Нет, я знаю, у вас девиц с этим сложнее. Вы так устроены, вечно искать того на кого можно положиться. Кто будет сильнее и все взвалит на себя, а вы будете лишь при нем... Но для такой как ты, сильной и независимой, найти подобного парня очень сложно.
- И что же мне теперь делать? Так и жить до старости одной?
- Эх, если бы я знал, - в сердцах бросил шут, а потом, пройдя молча еще несколько шагов, заговорил снова. - Знаешь, я в столице не раз встречал сильных женщин. Не в смысле физической силы, хотя встречались и такие, а вообще. Так вот, у них, если и были спутники жизни, то двух видов.
- Это каких?
- Либо совсем подкаблучники, которых они слепили под себя такими, какими хотели. Они тихо мирно воспитывали общих, а зачастую, уже и не совсем общих детей. А их спутницы вершили свои великие дела, зная, что сзади их тыл надежно прикрыт и защищен.
- А другие?
- А другие как-то умудрялись найти мужчину себе под стать, причем, как правило, они не были официальными мужьями, но все равно, когда я видел их рядом, было понятно, что они вместе. Причем, она, сильная, властная и все такое прочее, но только ему покорялась. Вот такие вот пироги с квашеной капустой.
- А мне?
- А?
- Какой парень, по-твоему, подошел бы мне?
- Я думаю, что все же такой, который сам тебя в бараний рог согнуть сможет. Но понимаю, что найти такого, тем более, среди ваших деревенских, почти не реально.
- Я не в этой деревне живу, я лишь к дяде Михею на лето приезжаю.
- А он тебя драконоборству учит?
- Когда думал, что мальчишка родится, обещал учить, а как вышла девка... эх!
- А ты сама, что же, воительницей быть не желаешь? Такой дар незаурядный пропадает.
- Да, какая из меня воительница, в нашем же роду всегда мальчики рождались, я первой девкой стала...
- И что, тебя этим попрекают?
- Нет, - отрицательно замотала головой девушка. - Просто мне самой от себя тошно.
- Это ты зря. Просто подумай хорошенько, что ты хочешь от этой жизни. Ты ведь все равно уже никогда не будешь такой, как все эти Ксанки, Маньки и прочие, ты другая. И даже если попытаешься притвориться, все равно, рано или поздно все выплывет. Но, конечно, только тебе самой решать, кем быть, - уже у крыльца произнес шут.
- Спасибо, - растроганно прошептала Маришка, неожиданно обняла его, чмокнула в щеку и убежала в дом.
Шельм хмыкнул, провел пальцами по месту поцелуя и сам, топоча, взбежал по крыльцу. Веровек развлекался на каком-то сеновале, о чем сигнализировала оставшаяся нить, и ему явно было так хорошо, как никогда в жизни.