Внизу было душновато. Я открыла вентиляционные заслонки и прижалась лицом к одной, вдыхая кисловатый воздух.
Надо потерпеть.
И чем-нибудь занять себя. Скука убивает. Или... я давно искала повод выспаться, так почему бы и нет? Кровать, поставленная Дерри, никуда не делась. Металлический панцирь ее заскрипел, растягиваясь. А я закрыла глаза.
Спать.
...мелкая, хватит нудеть. Выпил? Да выпил. Все пьют. И вообще не твое дело. Ты становишься похожа на мамашу. Точно-точно, я тебе говорю.
Смех.
И щипок за задницу.
Ненавижу, когда Вихо пьет, а в последнее время я чаще вижу его пьяным, чем трезвым. Нет, он не надирается настолько, чтобы вовсе не стоять на ногах. Человек посторонний вовсе не поймет, что не так. А я вот вижу и этот лихорадочный блеск в глазах, и подрагивающие пальцы.
...проигрался? Успокойся, мы просто на интерес, я ведь не дурак, чтобы играть на деньги... кто? Клара? И ты этой дуре поверила? Мелкая, от тебя такого не ожидал. Двадцатка не найдется? Да у меня просто мелочи нет. На счету пока пусто, а заправиться надо... в Йельбридже клиент ждет. Пьяным за руль? Кто, я?! Ты что, мелкая, я не пьян, это так... туалетная вода. Давай свою двадцатку, потом верну. И не вздумай Нику жаловаться. Господи, как ты с таким занудой вообще уживаешься...
На интерес.
На пару центов. Ведь что за игра, когда пара центов не стоит на кону, будоража азарт. На желание. И Вихо, раздевшись до подштанников, выплясывает на столе, а после целует Толстую Кло, которая хмурится и бежит за ним, пытаясь огреть полотенцем.
Она честная вдова.
А потом он к ней ходит, ибо все-таки вдова и давно.
...что такого? Тоже женщина. И чтоб ты знала, весьма состоятельная, - Вихо оглаживает новый ремень из буйволиной кожи. Пряжка его блестит, и этот блеск неприятен.
На нем белая шляпа.
И высокие ботинки.
Костюм с люрексовой блестящей нитью и массивные часы под золото. Или все-таки золото? Я так и не спросила.
- Каждый устраивается, как умеет, - он треплет меня за щеку и, наклонившись к самому уху, шепчет. - Я же не ставлю тебе в вину, что ты старичка окрутила. Окрутила и молодчинка.
Я бы могла возразить, но слова застряли в горле.
С людьми сложно разговаривать, и я ухожу к драконам.
Сон не идет.
В голову лезет всякое... ничего. Пройдет. Это потому, что я на кладбище была. Не стоит туда возвращаться. Не стоит вообще... переехать бы, но Ник прав. Драконов я не оставлю.
Я перевернулась на бок.
Жестко.
И на второй.
Неудобно. Ноги не вытянешь, кровать для меня тесновата, но я слишком ленива, чтобы что-то менять. Или боюсь? Мисс Уильямс уверена, что дело именно в страхе. А я... я не знаю.
...Вихо уехал, когда мне исполнилось двенадцать. Отец уже тогда был болен, и глушил боль виски. Правда, напиваясь, в отличие от многих иных мужчин, он становился тих и безобиден. Он ложился в постель и часами лежал, не мешая матушке проявлять заботу.
Или вот пол полировать.
Отчего-то матушка испытывала просто-таки небывалую страсть к полированным полам. И еще к сияющим белизной унитазам. Правда, мыть их было моей обязанностью.
Горько.
И от колбасы неприятный привкус. Зубной порошок где-то был, но вкус тухлой мяты едва ли многим лучше, а тратить драгоценную воду на полоскание глупо.
...Вихо уехал.
Он был старше. Умнее.
И вообще наследник.
Матушка им гордилась, а он, точно понимая, чего от него ждут, давал поводы для гордости. Лучший ученик в школе.
Спортсмен.
Отличные результаты. И в местной команде, и потом. Он тренировался сам, понимая, что спортивная стипендия - единственный шанс вырваться из нашей дыры. У меня была мечта, а он просто хотел уехать. И уехал.
В Тампеске имелся университет, не слишком известный, но с юридическим, что хорошо.
- Пойми, мелкая, - со мной Вихо делился планами, когда больше было не с кем. - Вариантов у меня не так, чтобы много. В егеря пойти? И всю жизнь ковыряться в драконьем дерьме? Нет уж, спасибо... или в охотники? Та еще радость. Нику хорошо, у него папочкины деньги, а я должен использовать свой шанс. Вот посмотришь, я уеду, а потом...
...вернулся.
Не сразу.
Он и вправду писал письма, длинные и пространные, рассказывая об учебе и студентах, о преподавателях, которых описывал порой зло и едко, но, как мне казалось, довольно точно. О городе, людях, о другой, неизвестной мне жизни, в которую ушел с головой.
И получалось.
Матушка гордилась им все сильней. Ее уже приняли не только в церкви, но и в приходском комитете, сочувствуя тяжелой судьбе - отец почти не вставал, а я не желала становиться идеальной дочерью - и потому ей было перед кем похвастать.
Пускай.
Помню то время. И запах кукурузного хлеба. Матушкину Библию, читать которую приходилось, стоя на коленях, ибо Господь видит. Гнев его того и гляди падет на грешную мою голову.