Отец умер под Рождество. По матушкиному представлению, сделал он это нарочно, исключительно затем, чтобы испортить праздник, готовиться к которому она начинала едва ли не с сентября-месяца.
А он взял и умер. Будто не мог погодить две недели.
По радио давали спектакль.
Соседние дома сверкали огнями, и в кои-то веки выпал снег. Нормальный такой пушистый мягкий снег, а не колючее нечто.
В церкви пахло имбирем.
И пастор раздавал пряники, испеченные женским комитетом, а еще призывал любить друг друга. Похороны как-то... не соответствовали обстановке, что ли.
Вихо не приехал.
- У него много дел, - сказала матушка, смахивая слезы кружевным платком. - Вы же знаете, как нелегко в наше время молодым, если нет поддержки семьи. Вихо талантлив, но этого мало.
Она вздыхала.
И дамы из комитета соглашались с ней. Они приносили нам кукурузный хлеб и творожную запеканку, выражая сочувствие. А еще оставили ветки падуба, потому что все-таки Рождество.
Наверху что-то грохнуло, никак все-таки крыша. Подняться? Глупость несусветная. А я в своей жизни и без того совершила их изрядно.
Вихо вернулся незадолго до того, как Дерри ушел. Он оставил мне дом, не поленившись съездить в Тампеску, - местным нотариусам он категорически не доверял - работу и триста баксов.
Матушка потребовала их себе.
Я скрутила фигу.
Она сказала, что дом нужно продать, хотя вряд ли за эту хижину получится выручить больше тысячи, но это тоже деньги.
Я скрутила две фиги.
Она попыталась замахнуться, но за прошедшие годы я выросла и вытянулась, а горы и сил прибавили. И я с легкостью ушла от удара, отвесив, наконец, ответную оплеуху. И совесть меня не мучила.
Матушка залилась слезами.
И полетела к шерифу, требуя немедленно вернуть блудную дочь домой. Но Маккорнак лишь руками развел. Мне исполнилось восемнадцать, а потому с точки зрения закона я являлась вполне себе самостоятельной особью.
Тогда матушка отправилась к Доннеру, требуя немедленно исключить меня из егерей. Тот, может, и исключил бы, но год получился неподходящий. Егерей и без того вечно не хватало, Дерри ушел, а троица молодых только-только на крыло становились и характером пошли в Лютого, который не признавал чужаков.
У меня же получалось говорить с ними.
И... матушке пришлось смириться.
Не скажу, что данное обстоятельство улучшило наши отношения.
Я уставилась на потолок. Потрескавшийся, грязный, затянутый паутиной. Клочья ее свисали серыми сталактитами, добавляя обстановке мрачности.
Не усну.
И лежать надоело.
Я встала. Прошлась. Подвал, хоть и приличных размеров, а все равно не разгуляешься. Три шага вдоль, четыре поперек. Стены. Плесень.
Стол.
Пара железных мисок на нем. Вилки. Ложки. Кружка с мятым боком. Ее Дерри любил. В последние месяцы он только и пил, что крепкий до вяжущей горечи чай. Сыпал полпачки в эту вот кружку и заливал кипятком. А после усаживался на пороге и, щурясь, любовался закатом. Он походил на старого дракона. Нет, не внешне, просто... просто походил. И я старалась не мешать его тишине. Я была в ней лишней.
Я тронула шкаф.
Его тоже Дерри сделал.
Почему он не женился? Раньше? До того, как его стали считать старым извращенцем, правда, не без толики одобрения. Люди лицемерны по сути своей.
Я взяла в руки томик.
«Моби Дик».
Дерри читал его. Только его и читал. Дочитывал, хмыкал и начинал сначала. Книга старая. Страницы разбухли и раздались, обложка покрылась слоем липковатой пыли. Да и читать в подвале - не лучшая затея.
Я вернула книгу на полку, к другим, принесенным уже мной.
...много будешь читать, голова распухнет, - Вихо взъерошил мои волосы. - И вообще, мелкая, нормальные девчонки в кукол играют.
Я бы тоже поиграла, если бы у меня были куклы. Нормальные, а не сделанные из веток и ниток. Но матушка не считала нужным тратить деньги отца на всякую ерунду, а я рано обнаружила, что с книгами тоже интересно. Жаль, что в нашем доме книг было куда меньше, чем фарфора.
Фарфор ерундой не считался.
Обиды.
Мисс Уильямс полагает, что они портят мне жизнь. Быть может, она права. Я вытащила тряпку, бывшую некогда рубашкой. Кажется, моей. Точно моей. Тогда Снежная неудачно дыхнула. Или точнее, я неудачно встала. Пришлось тушить, и шкура потом чесалась здорово. А Снежная чувствовала себя виноватой, и топталась, пыхала паром, тыкалась мордой.
А на третий день принесла марлина. Мне его на месяц хватило, да...
Я протерла стол.
И полки. И кровать треклятую, включая ненавидимые некогда шишечки в изголовье. Они были витыми и в дырки забивалась грязь. Зато теперь вот нашла занятие.