«Думай, Саян, думай! Что у тебя есть? Ничего!»
Я вспомнил практику в деревне. Старый ветеринар, Михалыч, учил меня: «Если под рукой ничего нет, используй то, что есть. Главное — не дать животине сдохнуть от шока и потери крови до прихода помощи».
Вот только помощи не будет, зато сможем отсрочить кончину.
Эрет прибежал с деревянным ведром воды и несколькими кусками какой-то мешковины.
— Не то… — буркнул я, не отпуская жгут. А потом громко заявил. — Мне нужно что-то, чем можно шить! Иглы! Толстые иглы. А еще нить или веревки, но веревки тонкие, но прочные. Еще кожу, кусок мягкой кожи! И… алкоголь! Есть у вас что-нибудь крепкое? Пиво, эль, медовуха? Все, что горит!
Носохряк, который до этого стоял столбом, глядя на своего умирающего быка, наконец, пришел в себя. Он что-то рявкнул двум воинам, и те сорвались с места и побежали в сторону деревни.
Я продолжал держать рану. Бык дышал все реже. Его глаза начали мутнеть. Шок. Он умирал от болевого шока…
— Говорите с ним! — приказал я отцу и сыну, которые стояли рядом. — Громко! Зовите его по имени! Не давайте ему отключаться.
Они, переглянувшись, начали неуклюже, но громко звать: «Бор! Эй, Бор! Держись, старый хрыч!».
Пока они кричали, я быстро осмотрел остальные раны. Большинство были поверхностными, хоть и выглядели страшно. Но одна, на груди, вызывала серьезные опасения. При каждом вдохе оттуда доносился тихий свист, а на краях раны пузырилась кровь. Проникающее ранение грудной клетки. Пневмоторакс, да… Воздух попадает в плевральную полость, легкое спадается, и животное задыхается.
Нужно было срочно герметизировать рану. Но чем?
Я огляделся. Мой взгляд упал на кучу свежего коровьего навоза неподалеку. Мерзко. Антисанитария. Но… «Используй то, что есть», — прозвучал в голове голос Михалыча.
— Дайте мне тот кусок кожи! — крикнул я, когда прибежал один из воинов, притащивший то, что я просил: несколько больших костяных игл, моток вощеной нити, кусок тонко выделанной оленьей шкуры и рог, наполненный чем-то пахнущим медом и спиртом.
Я схватил кусок кожи, щедро зачерпнул рукой свежий, теплый навоз и размазал его по одной стороне. Затем, отодрав свою импровизированную повязку с бока быка, быстро приложил этот «компресс» к свистящей дыре в груди, навозной стороной к ране. И со всей силы прижал. Свист прекратился. Я знал, что это огромный риск занести инфекцию. Но выбор был между медленной смертью от сепсиса потом и быстрой смертью от удушья сейчас. Я выбрал «потом».
Теперь — главная рана. Кровотечение почти остановилось, но края были рваными, их нужно было сшить.
— Лей! — скомандовал я пастуху, указывая на рог с медовухой и на рану.
Он недоверчиво посмотрел на меня, но подчинился. Густая, пахучая жидкость полилась в рану. Бык взревел от боли (благо, еще в сознании), его огромное тело вновь содрогнулось, надрывая запекшиеся раны. Спирт обжигал живую плоть, но это была необходимая дезинфекция.
— Еще! — крикнул я. — Поливай мои руки!
Я промыл руки медовухой, взял самую большую костяную иглу, продел в нее нить. И тоже обработал в алкашке. Шить мышцы и кожу такой иглой — это конечно тот еще ужас, все равно что пытаться сшить шелковую рубашку цыганской иглой. Но другого у меня не было.
Вот и начал шить. Кожа местной бычары была жесткой, поэтому игла и входила с трудом. Я делал большие, редкие стежки, стараясь максимально стянуть края раны. Грубо, кроваво, отчаянно.
Я работал, полностью погрузившись в процесс. Мир сузился до этой раны, до иглы в моих пальцах, до хриплого дыхания огромного зверя.
Вокруг собралась уже целая толпа. Прибежали еще воины, пришел Бьорн, даже Альфред со своими людьми стояли поодаль, с изумлением наблюдая за происходящим. Никто не говорил ни слова. Они просто смотрели.
Я наложил последний стежок и обрезал нить принесенным ножом. Рана была закрыта страшным, уродливым швом, но тот держал.
— Еще медовухи! — приказал я и обильно полил шов.
Бык все еще дышал. Тяжело, но ровно, без того страшного хрипа, что был вначале. Я приоткрыл ему пасть и проверил цвет слизистых. Десны были бледными, почти белыми от кровопотери, но уже не синюшными, что говорило о том, что острая гипоксия миновала. Моя импровизированная «герметизация» сработала, черт бы побрал. На панике взял навоз, ага! Идиот. От фекалий схватит еще с огромной вероятностью какой-нибудь столбняк или газовую гангрену… но лишь бы выжил сейчас.
Я осторожно отлепил кусок кожи с навозом. Рана под ним была небольшой, круглой, но глубокой, уходящей куда-то в темноту грудной клетки. Я снова щедро полил руки медовухой и, взяв кусок мешковины, тщательно, насколько это было возможно, очистил рану и кожу вокруг нее от остатков грязи.