— Как червь?
— Ну да! Как червяк огроменный! Серое такое, блестяшшее, как мокрый камень. И длинное, шо змеюка. А башка… — он почесал в затылке, пытаясь подобрать слова, — …башка круглая, и вся в иголках, как еж, ну реально! И на носу рог такой, кривой. Глаза белые, как молоко, без зрачков. Страшнючие.
— А крылья? Они ведь летали? Атака на быка было сверху же.
— А были, были! Ма-а-аленькие такие, как у курицы недоразвитой, по бокам торчали. Оно ими махало, когда на Бора прыгнуло.
Хм хм хм.
— А огонь?
— А и огонь был! Только чудной какой-то. Оно как пасть разинет, а оттуда кольца такие летят. Огненные! Не как у Чудовища, струей, а прям кольцами. Одно в скалу попало, так камень и поплавился.
Парень вновь задумался.
— И шипы были, коли знать важно. Вся спина и хвост в них. Вострые, зараза! Когда оно на Бора навалилось, так этими шипами его всего и изодрало. Я как копье в него ткнул, оно и отвалило. Заорало так, шо ухи заложило, нырнуло обратно в землю у леса — и все, нету. Как и не бывало.
В землю у леса? То есть оставило какую-то дыру? Это я и задал парню.
— Да вродя ничего так и не нашли там. Будто завалило дыры.
М-да, вырисовывался образ совершенно нового хищника. Получается, подземный, роющий дракон, с маленькими крыльями, но умеющий летать, стреляющий огненными кольцами и шипами. А еще с плохим зрением и, судя по всему, крайне агрессивный.
— А… вы раньше таких видели? — спросил я. — У него есть имя?
Эрет испуганно замотал головой.
— Не-а. Ни разу. И батя мой не видел. И никто из наших не видел. Я ж говорил, Ульву доложили. Он сам приходил, смотрел на раны. Сказал, тварь новая. Злая. Велел на дальнее пастбище больше скот не гонять, пока не разберемся.
Значит, это было нечто новое. Неизвестное даже для Книги Драконов. Интересно…
Прошло две недели. Две недели монотонного, изнуряющего, но приносящего свои плоды труда.
Бык, к слову, выжил. Он все еще был слаб, сильно хромал, и огромный уродливый шрам на его боку останется с ним навсегда, но он был жив. Он самостоятельно ел, пил и даже пытался бодаться, когда я менял ему повязку. Пастух то теперь смотрел на меня как на живое божество! Это вдохновляло мою эгоистическую натуру — он больше не называл меня чужаком или полоумным. Только лекарем. И каждый день его жена или сын приносили мне в каморку то крынку свежего молока, то круг домашнего сыра. Маленькие знаки благодарности, которые в моем положении стоили дороже золота. Еще бы теперь мелкая детвора сменила мне погоняло с Драконоедца на… кого угодно — было бы вообще все супер.
Вождь, как я понял, тоже был в курсе моих успехов. Прямых бесед у нас больше не было, слава богу. Но Бьорн передал, что Ульв велел оставить меня в моей каморке за кухней до особого распоряжения. И это распоряжение, судя по всему, было долгосрочным. Я надолго переселился в комфортные условия!
Это, впрочем, не избавило меня от работы в шахте. Утренняя смена осталась моей святой обязанностью. Но теперь, после тяжелой работы, я возвращался не в грязный, переполненный барак, а в свою теплую, уединенную конуру! Я мог по-человечески отдохнуть, обдумать события дня, не чувствуя на себе десятков чужих взглядов. Комфорт, даже такой минимальный, был роскошью.
Правда, из-за этого я был почти полностью оторван от своих сокамерников. Редко видел Альфреда и его людей, еще реже — Хасана. Я жил в странном пограничном состоянии — уже не совсем раб на общих основаниях, но еще и не свободный человек.
Чувствовал ли я вину перед ними, наслаждаясь своей привилегированной жизнью? Да нет, с чего бы. Каждый выживает, как может. А вот неловкость… неловкость была. Особенно когда я пересекался с ними в толпе, и они молча кивали мне, но в их глазах я видел растущую дистанцию. Я становился для них чужим. Выскочкой, который нашел себе теплое местечко. И это было неприятно.
Глава 19
Что может сблизить людей сильнее, чем спасение жизни? Я вот часто, еще даже в прошлой жизни, думал об этих эфемерных вещах — о долге жизни, о последующем служении спасителю, обо всей этой пафосной чуши из рыцарских романов. Но, как назло, пришлось испытать нечто подобное на своем опыте. Вот только спасали не меня, а я.
Было это на очередном ежедневном ужине, на который меня, к моему удивлению, снова соизволили пригласить. Но на этот раз меня усадили не просто у очага в отдалении ото всех, за столом для лузеров, как сказал бы какой-нибудь местный задира Боб, если бы мы были в Америке, а среди безымянных воинов, за стол, где, в основном, сидели семьи!