Так почему же они меня не атакуют? Почему мать продолжает приносить мне еду, а не пытается съесть меня самого?
Ответ мог быть опять в одном: импринтинг.
В первые, самые важные часы их жизни, в момент вылупления, я был там. Мой запах, мой вид, мой голос — все это смешалось с запахом гнезда, с запахом матери. Я был частью их первого, самого сильного впечатления о мире. Для них я… брат.
Запах моего тела теперь стал для них привычным. Он стал частью запаха «дома». Мать, облизав меня, не просто приняла меня в семью. Она, по сути, дала команду своим детям: «Этот запах — безопасный. Этот запах — наш». И они, как любые детеныши, полностью доверяли ее инстинктам. Пока.
Но что будет, когда они подрастут? Когда их собственные инстинкты станут сильнее материнского авторитета? Когда они начнут подвергать сомнению ее выбор? Этот вопрос не давал мне покоя.
С другой стороны, за эти дни я убедился, что их память — феноменальна. Они запоминали, в каком углу я сплю. Они запоминали, какие звуки (несоответствующие их природным) я издаю, когда недоволен, а какие — когда пытаюсь их успокоить. Они запоминали ритм, который я отстукивал по камню. Если их когнитивные способности были на таком высоком уровне, то они должны были запомнить меня не только по запаху.
Мой образ, мое тепловое излучение, мое поведение — все это сложилось для них в единый, целостный образ. Того, кто больше, умнее, и кто, как оказалось, может больно дать сдачи.
Значит ли это, что, даже если я сейчас исчезну на неделю, вымоюсь в реке, переоденусь в чистую одежду и вернусь, они меня узнают? Теоретически, да. Их память должна была бы подсказать им: «Да, запах другой, но все остальное — то же самое. Это он». Но на практике… Страшно подумать.
Но да ладно. Это были проблемы будущего. Гипотезы, которые мне очень не хотелось проверять на собственной шкуре. Сейчас нужно было участвовать в уроке. Поэтому я подошел к туше Душителя, осторожно, подражая ее действиям, обнюхал дракона со всех сторон. А затем, выпрямившись, издал низкий, угрожающий рокот, который я тренировал последние дни, — копируя ее звук, которым она отгоняла драконят от опасности. Она повернула свою огромную голову в мою сторону и, как мне показалось, медленно моргнула. Или это был просто рефлекс. В любом случае, она не выказала неодобрения. Урок продолжался.
Конечно, не все в моем обучении проходило так гладко. Мать к моим попыткам бурить камень относилась… спокойно. Она видела, как я стучу по стене, как пытаюсь подражать ей. Но в ее рокоте не было одобрения, скорее, снисхождение, смешанное с недоумением. Дефективный, бесклыкий сын, который занимается бесполезной ерундой. Скоро сам поймет и бросит. Или помрет. Ей, кажется, было все равно. Главное, чтобы не мешал остальным.
Но я не собирался бросать. И не собирался помирать. Каждый день я становился сильнее. Рука почти зажила, оставив после себя уродливые шрамы, напоминающие следы от когтей медведя, ха!
Из важного, понемногу и я обучал детей своим командам.
Команду «Огонь» теперь знали все трое. Правда, исполнение было разным. Альфа делал это почти безошибочно. Второй по силе, которого я прозвал Бетой (я оригинален, да), делал это неохотно, только если был уверен в щедром поощрении. А самый юркий из них, Брюхобур, чаще всего просто пугался и прятался. Дрессировка требовала постоянного подкрепления. Стоило пропустить день, и они начинали действовать иначе, так что не стоит останавливать тренировки.
К тому же, начал вводить новые команды. Простые, да. Условное: «Ко мне» — эту они выучили быстро. В подкрепление к команде на моем языке, я издавал призывный рокот, который подслушал у матери.
Команда: «Ешь!» — тоже давалась им просто. Я указывал на кусок мяса и повторял команду.
Самой сложной на текущий момент был приказ: «Отойди» или «Фу». Она несколько шла вразрез с их инстинктами урвать кусок и любопытством. Здесь приходилось применять не только поощрение, но и наказание — легкий шлепок по носу, строгий, шипящий рокот.
И, кстати, нашел отличный инструмент для закрепления команд в виде их природной слабости — чистке зубов. После каждой успешной тренировки, после каждого правильно выполненного приказа, я усаживал их и начинал свою процедуру.
Вскоре это стало высшей формой поощрения. Мое внимание, моя забота, физический контакт. Вдобавок так я закреплял свою роль вожака. Сильного, но справедливого. Того, кто кормит, но и требует подчинения.