Я копал глубже, забыв про усталость и боль в руке. Из-под щебня показалось предплечье, обтянутое высохшей, пергаментной кожей. На нем все еще висели остатки одежды — грубая, похожая на шерсть, ткань, истлевшая и покрытая пылью. Скелет был цел. Он лежал на спине, раскинув руки, будто в последнем жесте отчаяния, пытаясь защититься от падающих камней.
Я отгреб щебень с грудной клетки. Ребра были сломаны, провалены внутрь. Причина смерти была очевидна. Его просто раздавило.
Когда я расчистил тело почти полностью, то распознал в скелете мужчина. Высокий, судя по длине костей. Одет он был не как раб. На нем имелись остатки кожаного доспеха, истлевшего и потрескавшегося, и пояс, на котором все еще висели несколько предметов.
Я начал осторожно шарить рядом, просеивая пыль сквозь пальцы. Первое, на что я наткнулся, была небольшая кожаная котомка, притороченная к поясу. Кожа была сухой, ломкой, как старый пергамент. Я с трудом развязал узел, боясь, что она просто рассыплется в прах.
Внутри лежало несколько предметов. Первым я вытащил небольшой сверток из еще более тонкой, обработанной кожи. Когда я развернул его, он рассыпался, оставив на моих ладонях лишь горстку коричневой пыли и несколько едва различимых обрывков, на которых виднелись выцветшие руны. Записки. Дневник? Карта? Теперь уже не узнать.
Следующим был маленький, плотно закупоренный деревянной пробкой флакон. Потряс его — внутри что-то тихо шуршало. С неимоверным трудом вытащил пробку. Из флакона пахнуло сухой травой и чем-то сладковатым, почти медовым. Недолго думая, высыпал немного содержимого на ладонь. Это оказались какие-то сушеные цветы. Маленькие, синеватого оттенка, с высохшими желтыми серединками. Похоже на ромашку, но цвет… был слишком насыщенным, неестественно-синим.
— Эй, пузатик, — позвал я Брюхобура, который все это время с любопытством наблюдал за моими раскопками. — На, понюхай.
Дракон недоверчиво подполз, вытянул свою шипастую морду и осторожно втянул носом воздух.
И тут же его реакция изменилась. Он резко отпрыгнул назад, будто обжегся. Зашипел, злобно, почти панически. Его затылочный гребень встал дыбом, он припал к земле, издавая низкий, угрожающий рокот.
— Эй, эй, тише! Что с тобой? Не нравится? Опасно?
Он не успокаивался, продолжая шипеть на мою ладонь с безобидными, казалось бы, цветочками.
И тут в голове что-то щелкнуло очередное воспоминание, помешанное на догадке. Разговор с Фишлегсом. Что-то типа: «…есть такой синий цветок, голубой Олеандр. Если дракон его понюхает, он заболевает смертельной хворью…»
Голубой олеандр.
Насколько помню по описаниям паренька, то было редкое (по крайней мере, в их крае), опасное растение, которое драконы инстинктивно избегают, потому что после встречи с ним начинают чихать, агрессивно себя вести, плакать… Фишлегс еще говорил, что местные раньше хранили его как оберег. Похоже, у этого парня он тоже был.
Но чем он опасен для драконов? Вызывает аллергию, раз они так себя ведут? Раздражение дыхательных путей? Или какой-то нейротоксин, действующий на их обонятельные рецепторы? Я не знал. Но реакция Брюхобура была красноречивее любых теорий.
Я осторожно ссыпал цветы обратно во флакон и плотно заткнул пробку, да вытер руки в каменной пыли. На всякий случай сохраню, хе-хе. Может, когда-нибудь пригодится.
После продолжил обыскивать котомку. На дне нашел небольшой, сильно проржавевший нож. Лезвие было почти съедено ржавчиной, но рукоять из кости была целой. После заточки он мог бы еще послужить. В моих условиях просто подарок.
Последнее, что было в сумке — три монеты. Странные, неровной формы, из тусклого, сероватого металла. На одной стороне был выбит грубый профиль какого-то бородатого мужика в рогатом шлеме. На другой — примитивное изображение дракона. Местная валюта? Или просто амулеты?
Я снова внимательно осмотрел скелет, но… больше ничего не привлекало взгляд. Никаких других сумок, никакого другого оружия. Только подтверждение простого факта: я был не первым, кто оказался заперт в этих тоннелях.
Встал, отряхивая пыль с рук. Брюхобур все еще с опаской поглядывал на котомку у меня на поясе.
— Все, малой, пошли отсюда, — сказал я, забирая факел. — Нечего нам тут делать.