Послушно вывела необходимые строки, понимая, что мое послание Ролдхару многажды перечитают, прежде чем отправят. Никаких дополнительных пометок или приписок сделать не получится. Все, что у меня остается — это надежда, что он догадается. Каким-нибудь немыслимым образом догадается. Послушает не гнев дракона, а шепот сердца…
— Не ищите меня, имейте самоуважение. И самое главное, — ирд Ламбелиус замер и, чуть запрокинув голову, плотоядно улыбнулся. Его лицо наполовину обернулось, явив мне отвратительного хищного ящера. — Я — Борхес. Была ею, есть и всегда буду. Я вам лгала и не стыжусь этого.
— Зачем вы его подначиваете? Думаете, владыка поверит письму? Тем более написанному столь провокационно? Да он мой почерк никогда и не видел!
— Мне неважно, поверит он или нет. Самое главное, что оно посеет семя сомнения в его сердце. А дальше благодатная почва драконьего гнева и безумие… Безумие, за которым смерть!
Я видела это безумие. Так отчетливо и ясно, что слова застряли в горле. Оно плескалось в безжизненных узких зрачках ирда Ламбелиуса, убивая во мне последнюю веру в способность добра победить. Нехотя написала, что требовалось и, сложив листок вчетверо, протянула мужчинам.
— А подпись? — рыкнул граф Братстон.
— Самое главное я уже написала. Достоверность письма, полагаю, будут подтверждать колдуны. От моей подписи уже ничего не зависит.
Ирд Ламбелиус безразлично хмыкнул и, вырвав бумагу из моих рук, расправил лист, перечитал несколько раз, а затем спрятал во внутреннем кармане своего камзола.
— Теперь ваша часть сделки, граф, — потребовала, передавая писчие принадлежности. Здесь в камере они мне без надобности.
— Конечно, конечно, птичка, — он небрежно бросил чернильницу и перо на полку, а затем подозвал Аскольда. — Принеси сюда блохастую.
— Но… вы же обещали отпустить Азалию!
— Разве? — провожая взглядом сапфирового дракона, усмехнулся Адриан. — Что-то не припомню такого.
— Вы мне слово давали!
Я топнула ногой, снова ударив по прутьям, но на этот раз сжимать ладонями их не стала. Порезы здорово болели, а подлечить я себя не могла.
— Слово — всего лишь набор звуков. Их подхватывает ветер и превращает в ничто, — театрально махнув рукой, граф довольно выдохнул и наслаждался своим триумфом.
— Ничто — это вы!
Мужчина вскинул брови и расхохотался. Противный смех отскакивал от сырого камня гулким эхом и впивался в мои барабанные перепонки почти болезненным звоном.
— Когда ты успела стать такой циничной и злой, птичка? Где кроткая и терпимая Анотариэль с бесконечной и такой глупой верой, что спасти можно даже человека без души?
— Ее больше нет, Адриан. Ее больше нет…
Мне и самой не хватало той Борхес, чью веру в добро нельзя было пошатнуть. Но, либо влияние Сотхо сказалось, либо я переоценивала свои силы. Сегодняшняя Анотариэль Айнари подвержена таким страстям, что с трудом обуздывает гнев на мужчину, который издевался над ней годами.
Услышав кошачье шипение, я встрепенулась. Аскольд, со столь же пустым взглядом, как и у своего бездушного хозяина, внес в кладовую Азалию. Держа животное за шкирку, дворецкий брезгливо поморщился.
— Прикажете избавиться от этого, господин?
Я уже понимала, что никакие мои слова не повлияют на графа. Он смотрел на меня и пытался придумать новую пакость. Очевидно, она не придумывалась, потому что он лишь махнул рукой в мою сторону.
— Кинь в клетку. Пусть сидят пока. Возможно, она еще понадобится.
Надеялась ли я, что Азалию отпустят? Надеялась, конечно. Но пусть лучше мы будем вместе, чем врозь. Вместе проще пережить трудности, чем по одиночке. Больно ударившись о холодные камни, кошка взвизгнула и, метнувшись черной тенью, вжалась в мои колени. Я прижала дрожащего фамильяра к груди и нежно гладила. Возможно, мне лишь показалось, но на миг, буквально на одну секунду в глазах графа проскользнула какая-то эмоция. Сожаление, зависть или обида… Он смотрел, как я зарываюсь пальцами в густую шерстку, как Азалия тычет влажным носом в мою шею и мурлыкает в благодарность за ласку и…
Показалось.
Фыркнув, граф отчеканил:
— Настоятельно советую твоему блохастому питомцу попробовать выбраться из клетки. Обожаю запах паленой шерсти!
Подмигнув, мужчина вышел из кладовой, насвистывая веселую мелодию. Дворецкий постоял некоторое время и, не получив от хозяина никаких указаний, неспешно последовал за ним.