— Милорд, — прохрипела я, придавленная его весом. — Пожалуйста, милорд, остановитесь…
Но он не слышал, покрывая меня жалящими, болезненными поцелуями, задирая ткань моего сырого сарафана, проводя острыми драконьими когтями по моим бедрам.
— Милорд, умоляю, — щеки обожгли слезы. — Прекратите, пожалуйста…
— А ему ты «нет» не говорила, — злобно прорычал дракон. — Ему ты не отказала, Анотариэль!
Отстранившись, зверь заглянул в мои полные слез глаза.
— Кто это был? Кто забрал твою невинность?
— Умоляю… Перестаньте! Мне больно! Ард Нойрман, прошу…
— Ард Нойрман? — во взгляде не осталось ничего человеческого.
Вокруг узкого драконьего зрачка полыхал огонь. Черты его лица напоминали скорее зверя, чем человека, скулы покрылись фиолетовыми чешуйками, которые медленно ползли на шею, грудь и руки владыки. Тучи снова сгустились, небо сошло с ума, разразившись опять дождем.
Дракон опустился и прошептал прямо в мои губы:
— Ты моя! Отныне и навсегда! Советую хорошенько это запомнить!
Сверкнула молния, высветив хищный облик владыки. А затем последовал очередной поцелуй, убивающий во мне веру во все хорошее, уничтожающий надежду на то, что добро способно побеждать, рушащий мою веру в человеческую сущность Ролдхара… Лучше бы он навсегда остался зверем.
— Ролдхар!!! Остановись! — закричала какая-то женщина, но дракон и не думал прекращать мое истязание. Напротив, он одним рывком разорвал на мне платье и накрыл мой живот ладонью. Человеческой, но с драконьими когтями, которые больно впивались в мою тонкую кожу. — Сын, прекрати!
Мужчина вздрогнул от слова «сын» и резко повернул голову к женщине. У меня больше не было сил вырываться. Я просто дрожала и всхлипывала под владыкой, желая умереть. Слезы мешались с дождем, поливавшим нас как из ведра.
— Анотариэль? — шепот, полный ужаса и боли. — Что я натворил?
— Как вижу, пока ничего не успел, — холодно и жестко отчеканила женщина. — Литта, живо вышвырни девчонку из гнезда, но так, чтобы никто не видел.
— Нет! — прорычал зверь.
— Пожалуйста, владыка… — я подала голос, полный мольбы. Пусть лучше меня вышвырнут, чем так… — Прошу, отпустите меня. Я буду молчать, я…
— Конечно, будешь, — усмехнулась женщина. — После зелья забвения молчат все. Литта! Живей!
Но женщина, та самая Литта, нерешительно смотрела на владыку, который подхватил меня на руки и прижал к себе.
— Отпустите, не нужно, я прошу вас, — попыталась оттолкнуть мужчину, встать на ноги, но у меня не было и малейшего шанса.
— Все хорошо, моя милая. Теперь все будет хорошо. Я не причиню тебе вреда.
Не обращая внимания ни на свою наготу, ни на мать, чье лицо заметно вытянулось, ни на Литту, опустившую смущенный взгляд, владыка нес меня, продолжая успокаивать. Я всхлипывала, дрожала, не веря, что все произошедшее — правда.
— Я виноват перед тобой… Я так перед тобой виноват! — шептал он, касаясь губами моей щеки, но от каждого такого касания я вздрагивала, сжимаясь в комочек, все больше закрываясь. — Но ты ушла из кареты… Зачем, Анотариэль? Я же просил подождать, почему ты ушла?
Он снова начинал злиться, я чувствовала, как в человеческой груди снова набирает силу огненный цветок ненависти и ярости и сделала, пожалуй, лучшее, что могла сделать в таких условиях — упала в обморок.
* * *
За окном невероятно громко щебетали птицы, встречая рассвет. Ранним утром, когда на горизонте только угадывается рождение нового дня, птицы всегда поют по-особенному. Так, что трогают самые потаенные струны души. Я откинула одеяло, подошла к окну и, открыв створки, выглянула на улицу. Астория уже просыпалась: сбрасывали сонную негу трехэтажные доходные дома, в чьих окнах загорался свет, дымились трубы частных владений, дворники уже скребли мощеные дороги длинными метлами, а фонари начинали гаснуть. В саду госпожи Венеры птицы всегда вили гнезда. Все живое тянется к доброте и свету, даже пичужки. Мы подкармливаем их, а Азалия отгоняет соседских кошек и других хищников. Взамен получаем благодарность в виде ежедневных заливистых трелей, от которых душа радуется, и сердце сладко замирает.
А уж какой с утра запах! Влажных цветов и свежей травы. Особенный, вкусный, неземной!
На подоконник приземлилась маленькая птичка и, склонив головку на бок, заглянула в мое лицо глазками-бусинками. Я взяла со стола баранку, отломила кусочек и положила ей угощение. Смешно подпрыгнув, птичка подобралась ближе, потерлась головкой о мою ладошку, а затем, схватив добычу, метнулась обратно к гнезду, где уже тревожно кричали голодные птенчики.