— Слыхал, Рик, что дядька Руди говорит? — усмехнулся Телли, бесцеремонно пихая дракошку ногой. — Что ж ты, гад, капусту-то не жрёшь? У, бесстыжие глаза, всё тебе рыбу подавай…
Дракончик лениво приоткрыл один бесстыжий глаз, зевнул, продемонстрировав игольные, отменной белизны клыки, повернулся на другой бок и снова задремал. Он всё ещё был сыт позавчерашней трапезой, и особых неудобств, похоже, не испытывал.
Мальчишка уже обсох после мытья и теперь сидел у камина, вороша щипцами угли и шумно грызя капустную кочерыжку. Зубы у него были тоже молодые, белые и острые. Отсветы пламени окрашивали рыжим белизну его волос, плясали искрами в зрачках глубоких чёрных глаз, блестели в чешуе дракона. Левое ухо мальчишки до сих пор немного торчало в сторону.
— Откуда у тебя дракон? — спросил Рудольф.
— Да это… — Телли зашвырнул в огонь огрызок кочерыжки. — Долгая история.
Он вытер нос рукавом и некоторое время молчал, глядя в камин, словно бы трепещущие синим язычки огня будили в нем какие-то воспоминания, затем принялся рассказывать.
— Нашёл я как-то раз яйцо на куче мусора в лесу. Во-от такое, — Телли показал руками. — А жрать хотелось, ну, просто невтерпёж. Дай, думаю, спеку. А как его? В огонь же не сунешь… Ну, я его — в золу. И задремал. Угрелся у костра. А утром просыпаюсь — лежит на куче пепла скорлупа, значит. Толстая такая. Половинки. И этот, значит, мне под бок подлез и дрыхнет, ровно кошка. Маленький такой, зелёный, с крылышками… Ну не убивать же мне его было, верно? Аккурат с тех вот самых пор так вместе вот и ходим. Я, вроде как, ему заместо мамки… Или дядьки, — подумав, добавил он.
— А где нашёл-то ты его?
— В лесу, я ж говорю. В предгорьях, что за Вышеградом, у камней.
— Каких ещё камней?
— Ну этих… тамошних. Кругами там которые…
— Вот как? Интересно, — Рудольф заёрзал в кресле. Подвернул накидку. — Гм… И долго вы так э-ээ… ходите?
— Да уж полгода скоро. Весной я его подобрал. Всё веселей с ним. Народ только вот пялится.
— Чего ж тогда ты в город-то подался?
— Да жрёт уж больно много. Растёт, так его… А тут рыба по осени дешёвая у вас, я на коптильню и устроился. А после, значит, и турнули нас оттудова обоих.
Рудольф умолк и погрузился в размышления. Молчал и Телли. Котелок в камине мягко пыхал паром, наполняя маленькую комнату сладковатым запахом варёных овощей. За окном уже совсем стемнело. Часы на башне пробили двенадцать. Рудольф помаленьку начал клевать носом.
— Однако, — хмыкнул он, в очередной раз очнувшись от дремоты, — куда это Жуга запропастился? Уж не случилось ли чего?
— Да что с ним станется, — отмахнулся Телли. — Должно быть, у ворот застрял. Я ж говорил…
Что именно он говорил, осталось загадкой. С улицы донесся топот, шум, пыхтение и сдавленная ругань, дверь распахнулась от мощного пинка и в дом ввалился травник, на пару с каким-то усатым седым мужиком волочивший третьего. Этот третий был, похоже, без сознания, из его рваных, подвязанных грязными тряпками ран сочилась кровь. В другой руке Жуга тащил наполовину расплескавшееся ведро.
— Рудольф, прими! — крикнул он с порога, сунул ведро старику и обернулся. — Телли, дождевик тащи — вон ту синюю бутылку… Чего уставился? Скорей!
Оцепеневший было мальчишка встряхнулся и бросился к полке.
Напуганный со сна, Рик заметался очумело, схлопотал от травника пинка под хвост и в панике удрал по лестнице наверх, откуда теперь не без опаски наблюдал за всей творившейся внизу суматохой. Вдобавок ко всему, дракошка, убегая, сшиб с каминной полки деревце в горшке и теперь вдвойне не спешил возвращаться, догадываясь, что за это дело его тоже не погладят.
— На стол, Людвиг! На стол! Тил! Иголку!
— Что?
— Кончай трепаться, у меня руки в крови. Вдевай!
Одним движеньем травник смахнул со стола посуду, освобождая место для раненого, рванул из-за пояса нож, проверил пальцем остроту клинка и принялся срезать набухшие кровью повязки. Телли приволок ему синюю бутылку, корпию, моток свежего бинта и теперь во все глаза смотрел, как ставшие вдруг необычайно ловкими тонкие пальцы травника проворно что-то зажимали, чистили, сшивали, растягивали, отрезали лоскуты висящей содранной кожи и присыпали раны тонкой пылью дождевичных спор, от которой багровая венозная кровь останавливалась, как по волшебству. Особо глубокую рану на правой ноге, струившуюся ярко-красным, пришлось перетянуть жгутом и только после бинтовать. Закончив возиться с ногами, травник принялся за руку и Телли замутило от тошнотворного запаха палёного мяса — левая рука у парня оказалась обожженной снизу от ладони и почти до локтя. Жуга некоторое время молча рассматривал ожог, затем огляделся и прищёлкнул окровавленными пальцами: