— А случалось раньше что-то такое? — Фангрэнэ внимательно смотрел на отца снизу вверх.
— Так, чтобы все драконы действовали как один? — уточнил взрослый и, получив в ответ кивок, сказал. — Может быть очень давно, десятки драконьих веков назад.
— Как, когда первые драконы отвоёвывали земли? — тут же спросил Сардолас, которому истории о первых родичах нравились более прочих.
— Тогда их было мало, всего лишь одна стая, — самец мягко взглянул на сына, щурясь в улыбке.
— Но с них-то всё и началось, — воодушевлённо заметил Бэйлфар, — и теперь драконов мно-ого.
— И поэтому минувшая война уникальна, — важно проговорил тёмно-зелёный дракон и встопорщил гребни у затылка. — Конечно, время от времени случаются самые разные и удивительные столкновения — мир полон невероятностей. Свидетельство этому множество легенд и историй. Но именно тогда все драконы подверглись общей угрозе: новой невиданной ранее. И это вынудило всех нас реагировать и действовать совершенно иначе. И о таком же не рассказывал ни один из старых драконов.
Он замолчал, давая драконятам время снова подумать. Трое чад лежали на земле перед ним, но капли воды ещё не успели высохнуть на их мягких шкурах. Они то уходили резвиться в реке, то вылазили на берег, умудряясь при этом слушать рассказ и не пропустить ни единого слова.
Трефалкиру оставалось только удивляться такому, да говорить погромче, чтобы всплески воды не заглушали его. Ещё чернокнижник старался, чтобы голос звучал по-прежнему ровно и спокойно. Вспоминать всё это было не больно, почти не больно. А вот тяжесть никуда не делась. Казалось, что та усталость всегда была неотступно с ним все эти года. И вот теперь, когда история приблизилась к самому отвратительному моменту, заявила о себе во всеуслышание. Но разве это не нормальные ощущения, когда приходится говорить о таком? Взрослый самец сморгнул и вновь с любовью оглядел троих сыновей. Столь разные, но в чём-то очень похожие. Ещё столь малые и уже такие крепкие. И всё это имело куда больше значения, потому что было настоящим.
— И не рассказывали о других пернатых драконах, как та странно-говорящая драконица? — спросил младший драконыш, доверчиво смотря широко-раскрытыми зелёными глазами.
— Верно, — подтвердил отец. — Но она отличается от всех не только по тому, что её крылья оперены.
— Здорово, получается мы одни из первых драконов, кто видит такое, — заключил Сардолас и привстал на задние лапки, чтобы сесть, вытянул тёмно-фиолетовый хвост. — Тогда почему она не такая, как все другие драконы?
— Или даже, — наклонив голову Фангрэнэ обдумал то, что крутилось в голове, увенчанной шестью пока ещё небольшими рожками, — почему она такая?
Этот вопрос точнее всех попал в суть проблемы. Ведь важны не сколько различия, а причины. Именно они-то и были загвоздкой. Противоестественной, странной, удивительной и омерзительной. Принять существование такого не легко. Но брать на себя ответственность за чужие ошибки ещё труднее. Однако король решил, что пойдёт по этому пути, а следовательно так надлежит поступить не ему одному. Поэтому Трефалкир сейчас не стал уклоняться от ответа — всем драконам жить с этим созданием.
— Такая она одна во всём мире, — тёмно-зелёный самец чуть посерьёзнел, — она создана людьми. Эта драконциа появилась на свет прежде всего по их воле, не по течению жизни, как мы все.
— То есть как, по воле людей? — непонимающе переспросил Бэйлфар, утратив прежний доброжелательный интерес.
Теперь трое детёныши выглядели слега испуганными. Это беспокойство мигом вытеснило их любознательность. Вероятно, они пытались понять, хоть как-то осознать: как кто-то может создавать что-то живое. Не родить, не помочь появиться, а именно сотворить. Сыновья переглянулись и, видимо, сумев принять этот факт, подняли глаза к отцу.