– Потому я и молчу – закончил наконец Аксель, – а говорит граф, поскольку у него это лучше получается.
У Леопольда непроизвольно открылся рот. Он совершенно не понял, что произошло. Но неловкая пауза закончилась и он расхохотался, однако этот смех уже не предназначался Акселю… просто он не знал, что ещё сделать…
– Да! Да, болваны! – вдруг закричал он, – а ведь правду сказал деревенщина! Пусть говорит тот, кто умеет! А кто не умеет, пусть помолчит! – с этими словами он задрал снова вверх руку с кубком, и зал внезапно взорвался хохотом, криками «слава королю» и «ура».
На время король оставил Акселя и графа в покое и отправился в другой конец зала, чтобы внимательнее рассмотреть, какие увечья нанесли друг другу дравшиеся вельможи. Дорес выдохнул и повернулся к Акселю:
– Парень… – тихо проговорил он, – нет ничего хуже, чем умереть на приёме у Леопольда.
Аксель промолчал. Он думал о том, как не соответствует то, что он видит сейчас перед собой, его детским мечтам и рассказам старика о прежних королях и далекой эпохе рыцарства. Во всех этих людях нет ни доблести, ни мужества, ни чести. Всё то, что происходит в этом зале, не заслуживает того, чтобы находиться в этих стенах. Где угодно, но только не здесь. Вельможа напротив него спал на столе. Двое рядом с ним с диким хохотом сгружали объедки из своих тарелок спящему за шиворот. Совершенно не так представлял себе Аксель тронный зал. Ему ужасно хотелось просто встать и уйти отсюда. Ему было противно.
– Король идёт назад, – прошипел ему в ухо Дорес. В дальнем конце зала дерущиеся облили друг друга вином и успокоились. Леопольду стало там скучно. Он направлялся назад и, судя по всему, прямиком к Акселю. Граф опустил голову, чтобы никто не видел как он шевелит губами и, тяжело вздохнув, проговорил:
– Пацан, не открывай свой рот! Заткнись и кивай, если не хочешь сегодня же ночью попасть на живодёрню.
Аксель сжал челюсти до боли от того как было противно, от чувства несправедливости и неправильности, от какой-то странной злости. Леопольд уже приближался и, вытянув в сторону Акселя и графа руку с кубком, из которого расплескивалось вино, уже хотел что-то прокричать, но внезапно рядом с ним возник Марс и пропел ему в самое ухо нечто такое, что выбило из королевской головы невысказанную мысль. Леопольд остановился, а на его физиономии появилась недобрая улыбка.
– Уже здесь? – спросил он громко, – так давай его сюда! И мигом!
Король почти бегом, настолько, насколько позволяло его рыхлое грузное тело, доковылял до трона, вскарабкался на него и, указывая пальцем на людей, сидящих напротив графа и Акселя, что-то гаркнул охранникам. Бедолаг выволокли из-за стола и куда-то увели. Через минуту большая группа солдат ввела в зал троих людей. Дорес побледнел. По залу пробежал раскат вздохов, коротких вскриков и сдавленных ругательств.
– Уже более двухсот лет ни один орленец не ступал на каменные плиты этого замка, – учтиво кланяясь, сказал один из гостей, – это большая честь для нас! Спасибо тебе, король Леопольд. Меня зовут Ахан и я визирь Кшанкшиза.
В зале стояла тишина. Визирь был одет как военачальник, а двое с ним больше походили на солдат чем на сановников, пажей или летописцев. Всем в зале было ясно, что либо у визиря в Орлене не те обязанности, что в других странах… либо это вовсе не визирь. Но Дорес понял главное: он осознал, что творится в городе и к чему всё идёт и самое главное… он понял, что же он упустил и не учел. Когда-то давно отец говорил ему о том, как плохо недооценивать ум и опыт противника, но гораздо хуже недооценить его глупость. Сейчас он вспомнил эти слова. Дорес недооценил фантастическую глупость Леопольда. Теперь он надеялся лишь на то, что Василина смогла от них уйти.
– Заходи, Ахан! – Леопольд указал ему на свободные места по правую руку от себя. Орленцы медленно обошли зал в полной тишине и уселись на скамьи возле короля. Король молчал и ждал, – ты нашёл его?
– Да, король! Мы нашли их всех… – загадочно улыбаясь, ответил Ахан. Леопольд не понял его, – как это всех? Их много? Ты привёз их сюда?
– Не целиком, ваше величество… – снова улыбнулся визирь, – полноценный человек восемнадцати лет, как правило, не влезает в дорожную сумку.