Резкая перемена была незаметна, но глубока и необратима. На новом месте тибетцы организовали кооператив, где все было общим: доходы и траты. Они построили школу и монастырь, чтобы молодежь училась тибетскому образу жизни на тибетском языке. Организовали столовую, в которой всегда есть камские пельмени и белое, как сыворотка, пиво — чанг. Открыли сообща магазин, чтобы каждая семья могла обзавестись предметами первой необходимости. Деньги на территории кооператива не в ходу. Каждое утро молодые парни с рюкзаками за спиной спускаются в долину. Возле альпийских гостиниц, прямо на траве, они раскладывают свои сокровища. Словно приоткрывается окошко в призрачный мир. Вспыхивает чешуйчатая бирюза на серебряных гау с образками, переливаются на солнце коралловые перстни, один за другим появляются предметы, об истинном назначении которых знают только старые ламы и ученые-тибетологи. Далеко за океан в чьи-то частные коллекции утекает тибетская старина: ножи для заклятия демонов, бесценные чаши гаданий. В белом монастыре уже ничего похожего не осталось. Зато беспрерывно звонит колесо, и фрески на стенах по богатству и красоте почти не уступают фрескам в Амдо.
— Мы сделали все, как на родине, — объяснил настоятель Дуп-римпоче. — Теперь у нас одна забота: закончить крышу.
Он жил и учился в знаменитом ламаистском монастыре Гумбуме. Третью степень по медитации получил после того, как два года провел в темной пещере. Возможно, высшее искусство сосредоточения одарило его приветливым этим спокойствием.
С безучастной просветленной улыбкой он рассказал о крушении привычного мира, о родственниках, которых отправили куда-то на перевоспитание.
— Вы надеетесь вернуться домой?
— Мы все живем надеждой. Думаю, что это будет не скоро. Пока же надо закончить крышу, — отвечал он охотно и деловито, с какой-то сдержанной радостью, которая осталась для меня непонятной. Но будущее было закрыто и для него — ламы высшего посвящения.
— Мы мечтаем вновь увидеть свои долины, только ждать нам придется долго, — так говорили почти все.
Немой у колеса, смеясь и гримасничая, сделал вид, что жует палец. Красноречивый, страшный знак голода и нищеты. За бамбуковой загородкой возились голые ребятишки. Четырехлетние таскали за спиной двухлетних. Они уже начали свой трудовой путь, но были веселы и беззаботны. Почти все они родились здесь, на южном склоне великой стены Гималаев.
Высоко в горах, где под сенью кедров дремлют вещие, забрызганные разноцветными пятнами лишайника валуны, стоит хижина лесорубов. Розоватая смолистая плоть деревьев, плетень из сухих корневищ, закопченный очаг и тлеющая перед образком Будды курительная палочка.
Лесорубы все еще в хаки, но на месте прожженных дыр светлеют аккуратные заплаты. У одного из них щека покрыта пороховой синью и нервно подергивается веко.
— Мы воевали не с идеологией, и мы не националисты. Только в военном лагере я впервые увидел, какой флаг был у независимого Тибета, — сказал он.
— Мы взялись за оружие, когда нас буквально схватили за горло, — вступил в разговор его напарник. — Мы молчали, когда у нас забирали зерно и шерсть. Мы молчали, когда нас сгоняли с земель, в которых открыли уран и нефть. Но когда у меня отняли сына, я больше не захотел терпеть.
— Мы воевали не за желтую веру, — продолжил прерванную мысль первый «кхампа». — Это потом я приколол кокарду далай-ламы.
Из газет я знал, что вождь «кхампа» Уан-ди убит, а их боевые отряды распущены. Безоружные, они спустились с гор и ушли на юг.
— Трудно вам было приспособиться к новой жизни?
— Все и всегда доставалось нам с трудом, — горько улыбнулся лесоруб с запорошенным синью лицом. — Но пока есть надежда, есть и человек. — Он раскрыл висевшее на шее медное гау и вынул оттуда бесформенный камешек.
В последних лучах солнца тот сверкнул нестерпимо и ярко, словно расплавленный металл. Казалось, этот обломок скалы насквозь прожжет ладонь.
