— Мне кажется, это очень древняя вещь, сэр, — таможенник огорченно поцокал языком. — И на нее распространяется указ об охране национального достояния.
— Сомневаюсь, — покачал головой респектабельный джентльмен и полез за бумажником. — Вот, пожалуйста, — он вынул магазинный ярлык со штампом об уплате пошлины на вывоз.
— О’кей, — вздохнул чиновник в синем тюрбане сикха. — Проходите, — бросил он, глядя в сторону.
— За сколько он приобрел этого читипати? — поинтересовался я, когда подошла моя очередь занять место у таможенной стойки.
— Тридцать пять тысяч рупий. Сумасшедшие деньги!
Я промолчал. Названная таможенником сумма едва ли составляла двадцатую часть истинной стоимости, если таковая может быть у произведений поистине уникальных.
С удовлетворением прочитал я недавно в газетах, что индийское правительство приняло законодательные меры для пресечения такой «легальной» контрабанды, подобно тому, как ранее оно объявило войну контрабанде тайной. И еще я узнал, что украденная в одном из храмов метровая статуя Шивы Натараджи возвращена на родину. Несмотря на то, что была куплена в частные руки за полтора миллиона долларов.
И все же мне до сих пор жаль, что тот огненный скелет, как и тысячи других бесценных уникумов, навсегда пропал для Индии. Не ждет ли его печальная участь легендарного Павлиньего трона?
Я брожу по сглаженным до металлического блеска каменным плитам Лал-Килы — Красного форта. Сухие дикие травы шуршат под ветром у крепостных стен. Вишневым накалом наливается в закатных лучах красный песчаник. Эхо шагов замирает в бесконечных галереях Могольского дворца. Почти физически ощущаешь легкое дуновение той странной печали, которая нисходит на человека в покинутых городах. Здесь нет философических раздумий о бренности всего земного, которые, не задевая сердца, мимолетно приходят на ум, когда вы случайно натыкаетесь на поросшие колючкой развалины среди пустыни. Ни сассанидский мавзолей, ни вечереющее небо над самаркандским Афросиабом в час вылета летучих мышей не пробудят тех потаенных струн, что отзываются протяжным стоном в айванах и арках могольских дворцов. Светлая грусть, отуманившая меня в Лал-Киле, была предвестием смятения. Лишь некоторое время спустя, уже в Агре, отмеченной трагическим гением Акбара, мне будет дано испить до дна темную воду из колодца веков.
Павлиний трон был сработан по воле того самого шаха Джахана, который построил старый Дели. Снедавшая каждого из моголов мечта о невозможном подсказала Джахану образ золотого трона, равного которому не было на земле. Искуснейшие ювелиры Востока собрались в сокровищнице Джахана, чтобы в присутствии шаха подобрать драгоценные камни для отделки. Голкондские бриллианты, сиамские рубины, сапфиры кашмирских гор, темные изумруды с острова Цейлон, аравийский жемчуг и памирский лазурит — отборнейшие из самоцветов полумира пошли на инкрустацию шахского кресла. Но самые уникальные драгоценности должны были украсить его навершие, задуманное в виде веерного хвоста царственной птицы. Ювелиры подбирали камешек к камешку, чтобы усилить и оттенить мельчайшие оттенки игры: цвета закатов и новолуния, переливов морской воды и сумерек неба. Бадахшанский лазурит и сапфиры засияли лоснящейся синевой «глазков», зеленое золото и изумруды оттенили бархатистость «перьев», а электро, жемчуг и бирюза придали им сказочный перелив. Чудесную иллюзию живой трепетности породило мерцание бесценных бриллиантов голубой и зеленой воды.
Когда беспримерный труд был благополучно завершен, трон на белом слоне провезли по улицам Дели. Молва о новом чуде света разнеслась по всем концам подлунного мира.
Мог ли знать Джахан, что его затея навлечет на Индию новую беду? Думал ли о том, что могольская мечта о невозможном вновь обернется крахом и неизбежным падением закончится взлет? Как это обычно случается, не самому Джахану, а потомку его Мухаммаду суждено было горько поплатиться за неразумную гордыню. Закономерность проявляет себя через случайность. В том числе и историческая закономерность. Можно, конечно, спорить о том, неизбежно ли было столкновение двух могущественных империй: Ирана и Индии. Но несомненно одно: раздутая, стократно преувеличенная молва о великолепии Павлиньего трона распалила жадность Надира, властителя коварного, вероломного, жестокого и крайне ограниченного.