Они больше не знали ни радости, ни горя, забыли молитвы, слишком занятые греблей и слежкой за надсмотрщиком с кнутом. Они ненавидели его, когда он бил их, но еще больше, когда он ходил между ними с куском хлеба, смоченным в вине, зная, что им придется грести без отдыха, пока не иссякнут силы. Не понимая его слов, они научились по тону голоса узнавать, сколько ударов кнута получат за лень. Единственной отрадой была надежда, что надсмотрщика постигнет ужасный конец и им представится случай перерезать ему глотку или хлестать кнутом по спине до костей.
Когда состарившийся Орм вспоминал свою жизнь, он говорил, что ее события были продолжительными, но рассказать о них можно быстро, потому что дни сливались в один и время точно замирало. Однако были признаки, указывающие на течение времени, и одним из них была его борода. Став рабом, он был самым юным и единственным безбородым. Со временем у него начала расти борода, более рыжая, чем волосы. В конце концов она достигла такой длины, что касалась рукоятки весла, и приходилось наклоняться, чтобы не задеть ее.
Вторым признаком стала его возрастающая сила. Он был силен и до рабства, привыкнув к веслам на корабле Крока. Но участь раба тяжелее, и гребля на галере оказалась таким испытанием, что в первые недели его мучили слабость и головокружение. Он видел, как люди надрывались, сплевывали кровь, падали с лавки в муках и умирали, их тела выбрасывали за борт. Но у него не было выбора: следовало либо грести до изнеможения, либо принять удары бича. Он выбрал первое, помня вкус бича и зная, что повторный опыт пробудит в нем безумную ярость, обрекающую на гибель.
Итак, он греб изо всех сил, даже когда зрение затуманивалось, а спина и руки горели. Но через несколько недель он перестал ощущать усталость. Сила его росла, и теперь он следил, чтобы весло, ставшее легким прутом в крепких руках, не сломалось от чрезмерного усилия, иначе его ждали удары бича.
Долгие годы рабства на галерах халифа он провел с веслом у левого борта, сидя к нему правым боком, и вся нагрузка при гребле ложилась на левую руку. С тех пор он всегда держал меч и другое оружие левой рукой, хотя копья по-прежнему метал правой. Мощь, приобретенная таким трудом, превосходила обычную человеческую силу и не оставила его до самой старости.
Третьим признаком неумолимого хода времени, проведенного на галерах, стало то, что Орм начал улавливать смысл чужой речи, звучавшей повсюду. Сначала он различал отдельные слова, а затем постепенно стал понимать все больше и больше. Среди рабов были уроженцы далеких южных и восточных земель, общавшиеся на говоре, напоминавшем лай собак, непонятном никому, кроме них самих. Другие пленники были из христианских северных стран и говорили на своих родных языках. Но большинство невольников были выходцами из Андалузии, угодившими в рабы за пиратство, бунты или дерзкие высказывания о боге и пророках. Они, как и их хозяева, говорили по-арабски. Надзиратель с кнутом также использовал этот язык, и, поскольку для раба жизненно важно понимать его приказы, он невольно стал для Орма учителем языка.
Этот язык оказался сложным для понимания, но еще сложнее для произношения, с гортанными звуками, напоминавшими рев быков или кваканье лягушек. Орм и его товарищи удивлялись, зачем иноземцы добровольно создают такие трудности вместо того, чтобы говорить просто и понятно, как у них на севере. Тем не менее Орм освоил язык быстрее других, отчасти из-за молодости, а отчасти потому, что в детстве любил повторять сложные и непонятные слова из старых песен.
Таким образом, Орм первым начал понимать окружающую речь и отвечать на этом языке. Он стал переводчиком для своих товарищей, через него передавались приказы. Он узнал много нового от арабоязычных рабов. Благодаря этому его стали воспринимать как лидера норманнов, несмотря на его юный возраст, поскольку ни Крок, ни Токи не смогли запомнить ни одного слова на этом странном языке. Впоследствии Орм часто говорил, что после удачи, силы и умения владеть оружием нет ничего ценнее для человека, попавшего к чужеземцам, чем способность понимать и говорить на их языке.