На борту судна находилось пятьдесят воинов и семьдесят два невольника, для которых было предусмотрено восемнадцать пар весел. Плотно сидя плечом к плечу, рабы то и дело шептались о замыслах, как избавиться от оков, разоружить стражу и обрести свободу. Но цепи были прочными, а за невольниками неусыпно следили охранники, которые появлялись мгновенно, как только корабль бросал якорь. Даже во время сражений с вражескими судами несколько воинов получали задачу следить за ними и убивать каждого, кто проявит признаки бунта.
По прибытии в одну из военных гаваней халифа их заключили в невольничьи дома под строгий надзор. Им запрещали собираться вместе до тех пор, пока судно не будет готово к отплытию. Казалось, что судьба их предрешена: грести до последнего вздоха, ожидая, когда вражеский флот одержит победу и подарит им свободу. Но у халифа было множество кораблей, всегда превосходивших противника числом, поэтому на такой исход надеяться не приходилось. Рабов, проявлявших непокорность или открыто проклинавших своих хозяев, либо забивали до смерти, либо выбрасывали за борт живыми. Если же ослушник был сильным гребцом, его кастрировали и возвращали к веслам. И хотя доступ к женщинам рабам был запрещен, это наказание считалось самым жестоким.
Когда Орм состарился и делился воспоминаниями о пережитом, он отчетливо помнил, где на корабле располагались викинги, а где остальные невольники. Повествуя, он переходил от весла к веслу, рассказывая о каждом человеке, о тех, кто умер, о пришедших им на смену и о тех, кто чаще других подвергался ударам плетью. Он говорил, что ему легко все это вспоминать, потому что во сне он часто возвращается на корабль, видит напряженные, покрытые шрамами спины, слышит стоны измученных гребцов и ощущает поступь приближающегося надсмотрщика. И часто добавлял, что нет большего счастья, чем проснуться от этого кошмара, осознавая, что это всего лишь сон.
По левому борту, в трех веслах от Орма, сидел Крок, сильно изменившийся со временем. Орм и другие викинги понимали, что ему приходится тяжелее других, ибо он привык повелевать и был уверен в своей удаче. Он стал замкнутым, редко отвечал на обращения, и, хотя благодаря своей силе он справлялся с работой, он греб как будто в трансе, погруженный в свои мысли. Взмах его весла постепенно замедлялся, выбиваясь из ритма, за что он получал жестокие удары от надсмотрщика. Но никто никогда не слышал от него ни крика боли, ни проклятий. Крок лишь сильнее налегал на весло, догоняя остальных, но его взгляд с тоской следил за удаляющейся спиной надсмотрщика. Так человек смотрит на назойливую осу, которую не может прогнать.
Крок делил место у весла с Гунни, человеком, чьи громкие жалобы на удары плети, которые Крок невольно привлекал, редко вызывали сочувствие. Однажды, после особенно жестокого наказания, когда стоны Гунни стали невыносимы, Крок посмотрел на него с удивлением, словно впервые заметил, и произнес:
– Наберись терпения, Гунни. Тебе недолго терпеть мое присутствие. Я вождь, а не слуга. Но у меня есть замысел, и если удача будет на моей стороне, я воплощу его.
После этих слов он замолчал, и Гунни так и не удалось узнать, что это за план.
Впереди Орма сидели Халли и Огмунд, постоянно вспоминавшие прежние времена, еду, питье, красивых женщин на севере и придумывавшие варианты мучительной смерти для надсмотрщика. Побег им даже в голову не приходил.
Сбоку от Орма сидел молчаливый иноземец с темной кожей, лишенный языка за какой-то проступок. Он хорошо греб, и плеть редко касалась его, но Орм предпочел бы сидеть с соотечественником или с кем-то, с кем можно перекинуться хотя бы словом.
Однако хуже всего было то, что этот безъязыкий издавал ужасный кашель, какого Орм никогда не слышал. Во время приступов лицо иноземца становилось серым, он хватался за воздух, как выброшенная на берег рыба. Зрелище было настолько жалким и пугающим, что казалось, будто ему осталось недолго. Это заставило Орма задуматься о своем здоровье. И дело было даже не в ценности жизни раба, а в нежелании умереть от кашля – безъязыкий в этом его полностью убедил. Размышления о такой кончине погружали Орма в уныние, и он скучал по Токи, который сейчас был далеко.
Токи сидел всего в нескольких гребках позади Орма, что позволяло им иногда перекинуться словом, особенно во время пересадок на берег и обратно. В невольничьих домах их размещали по четыре человека в камере, в соответствии с их расположением на корабле. Токи сохранял свой жизнерадостный нрав, всегда находя повод для шутки, хотя и часто пререкался с соседом по веслу. Этого человека звали Туми, и Токи считал, что тот проявляет больше рвения за едой, чем во время работы. Токи сочинял сатирические куплеты о Туми и надсмотрщике и распевал их во время гребли, чтобы Орм и другие могли слышать.