Орм согласился со сказанным, но укрепил земляной вал и ограду и наложил на главные ворота затвор из двух крепких балок, крест-накрест, дабы спать по ночам спокойнее. Вскоре дурные сны исчезли, и его больше занимал предстоящий пир, который он собирался устроить в честь крещения своего сына.
Его не терзали сомнения по поводу имени сына, ибо он уже давно решил, что мальчика должно назвать Харальд.
— Всегда есть опасность, — говорил он, — что, дай я ему королевское имя, я обреку его на мучительную участь. Но мало кому так сопутствовала удача, как королю Харальду, и мало кто снискал такую славу и почёт, как он. Из всех владык и вождей, которых мне довелось встретить, лишь Альманзор из Андалузии был равен ему по мудрости. Именно поэтому я желаю дать моему сыну имя его деда, которое тот носил с таким достоинством.
— Только одно беспокоит меня в этом имени, — промолвила Ильва. — Может случиться так, что наш сын станет чересчур жаден до женщин, подобно моему отцу. Быть может, для короля это было бы достоинством, но я не думаю, что это приличествует простым людям.
— Он будет силён и хорошо сложён, — заметила Аса, — это я уже сейчас вам могу сказать. А если он ещё будет наделён весёлым духом к тому же, то ему не понадобится королевского имени, дабы одурачивать женщин. Мой сын, Ари, подавал большие надежды, но это не принесло ему ничего, кроме несчастья. Женщины не могли отвергнуть его, когда он оказывал им знаки внимания. Я это слышала из их собственных уст. У него были смешливые глаза, и он был самый большой весельчак после Орма среди моих сыновей. Я лишь молю Господа, чтобы ты, Ильва, не изведала той печали, которая постигла меня, когда с ним приключилась беда из-за женщины: он уехал в Миклагард и никогда не вернулся.
— Я бы тоже себе этого не пожелала, — ответила Ильва. — Хотя, когда я об этом думаю, я бы предпочла, чтобы мой сын никогда не стоял проглотив язык в присутствии женщины и у него хватило духу испытать своё счастье с ней.
— Можешь не опасаться, — сказал Орм. — Его предки никогда не были застенчивы.
И они принялись готовиться к торжественному пиру, на который было позвано множество гостей, ибо весть о нём разнеслась по всей округе. Орм пожелал, чтобы не было недостатка в яствах, поскольку ему не терпелось показать этим лесным людям, что происходит, когда вождь открывает двери своего дома на целых три дня. Еда и питьё должны были быть принесены в церковь, так как там было больше места. На третий день, когда гости насытятся и развеселятся, предполагалось, что отец Вилибальд скажет им проповедь, после которой, не сомневался Орм, многие из них примут крещение.
Сперва отец Вилибальд был против того, чтобы пир проходил в церкви, поскольку он уже обустроил алтарь и поставил на него красивый резной крест, а на пиру могли произойти распри, поединки и другие святотатства. Но в конце концов его одолел соблазн обратить множество душ в правую веру, и он согласился. Ильва беспокоилась, что пиво будет сварено плохо и окажется недостаточно крепким, а большинство гостей были люди дикие, и у них было принято, чтобы женщины сидели за пиршественными столами заодно с мужчинами. Кроме того, она не могла решить, надевать ли ей золотое ожерелье или будет разумнее не показываться в нём на людях.
— На одном из пиров, — сказала она, — уже обнажились мечи из-за него, а в этих краях люди охочи до золота больше, чем в Еллинге.
— Я бы посоветовал тебе надеть его, — ответил Орм. — Ибо я хочу показать всем, что ты превосходишь других женщин. Да и тебе будет мало радости, если оно будет всё время заперто в сундуке.
Все домочадцы были заняты подготовлениями к пиру. Повсюду варилось пиво, пёкся хлеб, и Орм ежедневно осматривал, насколько тучны жертвенные животные, и продолжал откармливать их дальше.
Однажды с южной стороны леса пришёл человек с двумя вьючными лошадьми и направился к усадьбе, где его приняли радушно и пригласили погостить. Его имя было Оли, и он был уже старым. Многие годы он странствовал от хутора к хутору и торговал шкурами и солью, за что его прозвали Солёный Оли, и он был известен повсюду. Никто никогда не применял к нему насилия, хотя он странствовал всегда один, ибо он был слабоумным и не таким, как другие люди. При этом он хорошо разбирался в шкурах, его трудно было обвести вокруг пальца, и его всегда хорошо принимали в тех домах, где хозяева могли позволить себе такую роскошь, как соль. Огромная собака залаяла, когда он приблизился, но ни он, ни его старые лошади не обратили на неё никакого внимания. Однако он оставался в дверях и не переступал порога до тех пор, пока его не уверили, что священника нет в доме, ибо его он боялся.