Эти жадные мысли помогали терпеть отца, и я оказалась права. Он знал все о ценном, а еще умел видеть в темноте, и он был из дыма, мог проходить сквозь предметы, куда мне обычно было опасно ходить. Ён был машиной для поиска сокровищ. Он смотрел на здание и уже знал, есть ли там ценности, и где они. И он указывал на вещи, которые я даже не замечала, как старые тостеры или жуткое сплетение цветных трубок, которое оказалось эпернэ. Конечно, я знала, что это было, но большие викторианские украшения всегда были глупыми, и я не изучала их.
Папа был не таким слепым. Для него это не было историей. Он жил в те периоды, когда вещи, которые мы считали антиквариатом, были популярны, и он помнил все это — что было хорошо, что плохо, что стоило покупать, а что — нет. Его драконий мозг был каталогом искусства и трендов моды тысячелетней давности, и хоть его вкус для меня всегда был староватым, он видел ценности. Он мог узнать Моне, даже если сверху картины что-то нарисует плохой художник, и для того, кого наняли искать сокровища, это было чудом.
Я была занята, восхищаясь сокровищами, которые он находил, и забыла, что злилась на него. На пару приятный часов мы словно вернулись на десять лет назад, когда делали такое ради веселья. Это ощущалось потрясающе, словно груз весом с дракона сняли с моей груди. И, конечно, отцу нужно было все испортить.
— Почему ты служишь ей так верно?
— А? — я подняла взгляд от своей кучи. Мы закончили квоту с домами полчаса назад и взялись за контейнеры, куда СЗД бросала все мелочи, которые проваливались в стоки или не разрушались внутри домов. Это поражало, и обычно я не дошла бы до контейнеров, но хорошее настроение испортилось из-за гримасы на лице отца.
— СЗД, — уточнил он, голос был тяжелым, словно слова долго копились в нем. — Она заставляет тебя работать как собаку, привязывает тебя квотами и графиком, но ты не возмущаешься. Почему? Боишься, что разозлишь ее?
— Если бы было так, я бы не смогла сказать это тебе, да? — парировала я. — Но нет. Она умеет пугать, но я делаю это не из страха. Я работаю на СЗД из-за долга ей, и она оберегает меня, и все это не так плохо. Я получаю бесплатную еду, у меня есть крыша над головой, и охота на сокровища крутая даже с квотами.
После этих часов я думала, что это будет очевидно, но отец разозлился сильнее.
— Ты была должна и мне, но не вела себя так. Ты билась со всеми шансами, которые я тебе давал, каким бы щедрым я ни был. Что отличается с СЗД?
— Она — не ты, — рявкнула я, забыв о хороших чувствах.
— Она хуже, — возразил он, скалясь. — Я дал тебе комфорт и роскошь! Она даже не дала тебе удобную квартиру!
— Я обустроила квартиру вещами, которые нашла тут, — резко сказала я, скрестив руки на груди. — Мне нравится выбирать свою мебель, но тебе на это плевать. Тебе никогда не было дела о том, что мне нравится. СЗД дает серьезные задания, но она хотя бы меня слушает. Она хотя бы уважает меня. Если я говорю ей, что не хочу быть жрицей, она убеждает меня передумать, напоминает о долге, но она не держит меня против воли. Ты держал. В этом разница.
Отец стал скрипеть зубами, но остановился, вспомнив, что их не было. Он злился так, что дым стал по краям дрожать.
— Если проблема в долге, я его оплачу. Я не позволю своей дочери быть в рабстве у дешевой богини, которая заставляет ее рыться в заброшенных домах из-за побрякушек!
— Конечно, оплатишь! — заорала я, вскочив на ноги. — Из-за тебя я в этом кошмаре и оказалась!
— Не надо перекладывать вину на меня, — предупредил Ён, поднимая кулак из дыма. — Не будем забывать, чья это вина.
— Да, твоя! — я сжала кулаки. — Хочешь поговорить о рабстве? Как насчет дракона, управляющего ежемесячными платежами своей взрослой дочерью за океаном, потому что ей хватило наглости хотеть свою жизнь вдали от него.
— Это было для твоего блага, — сказал он без раскаяния. — Смертная жизнь короткая, и ты тратишь свою. Я должен как-то вернуть тебя домой.