— Что ты можешь сказать, пастушка? — В голосе Короля звучала сталь, потому что он видел, как и все мы, что она победила — победила с помощью своей красоты и чувства собственного достоинства.
— Мне нечего сказать, господин, — безмятежно произнесла она.
— Ты сошла с ума, девчонка?! — воскликнул один из придворных. Я видела этого человека раньше. Он мне не нравился — сплошные кожа да кости и лицемерие. — Ты что, рехнулась от боли, как ты смеешь смотреть на Короля и так нагло улыбаться?
Она удивленно оглянулась на царедворца, затем снова пристально взглянула на его величество:
— Уверяю вас, я вполне в своем уме.
— Тогда ты выйдешь за меня замуж, — заявил Король, и голос его на миг смягчился, стал более нежным, в нем послышалось нечто…
Я подумала бы, что это мольба, если бы передо мной не сидел король Аквилинов, который никого ни о чем не просил — ни прелатов, ни военачальников, ни султанов, ни принцев, присланных к нему из далеких стран.
— Не выйду, — возразила она. — Как я уже сказала вам, мое тело и душа принадлежат…
— Твоему повелителю, — с отвращением перебил ее господин Кожа-да-Кости. — Да, девчонка, мы это уже слышали. — Взмахом руки он приказал ей снова повернуться к нам спиной. — Давайте сильнее, парни! Пусть у нее мясо с костей отвалится!
Она охотно повернулась. И в этот миг у меня и у всех присутствовавших вырвался вздох изумления. Несмотря на то что юбка ее была залита кровью, несмотря на то что она стояла по щиколотку в алой луже, плоть ее под обрывками платья была белой и чистой, словно плеть не касалась ее. И когда солдаты подняли ее юбки, ее икры, бедра и ягодицы предстали перед нами целыми и невредимыми, нежными и белыми, как прежде.
Мы все замерли, пораженные увиденным; солдаты смотрели на женщину, разинув рты, аристократы прижали ладони к губам. Затем все по очереди отвернулись от чудесным образом заживленных ран и взглянули на его величество. Что он будет делать? Какая сила стояла за этой женщиной, кто смог уничтожить следы ударов, нанесенных ей? Кто продемонстрировал Королю свое могущество и как Король собирается одолеть его?
— Бросить ее в котел, — очень тихо произнес он. Вот видишь, отец, какая угроза может таиться в тихом голосе? — Сварим из нее суп.
И снова атмосфера в камере изменилась: возбуждение усилилось, люди, казалось, даже повеселели. Все деловито бросились выполнять приказ нашего Короля, олицетворения нашей Церкви, Бога и святых. Я никогда не видела, как выполняют приказы, как он играет нами, словно пешками, сидя среди комнаты, подобный пряхе, которая, нажимая на педаль, приводит в движение свое колесо.
Побледневший Капитан оттащил меня назад, к стене:
— Это какое-то чудовище!
Он смотрел, как вызванные слуги бегут за дровами.
— Она одна из нас, — возразила я. Ее блестящие волосы, волосы Аквилины, облегали ее голову и были переброшены на грудь, чтобы окровавленный кнут не перепутался с ними. — И она — само чудо. Если действительно ее Повелитель…
Он с силой ударил меня по лицу.
Я смотрела на него; щека моя горела, на глазах от боли выступили слезы. На лице у него ясно читались слабость и страх, смешанные с яростью. «Не думай, что я не могу тебя заставить», — говорил он мне. Но я не просто «думала»; я это знала. Мои сестры могли лишь склониться перед ним и делать то, что он велел, но я… Когда дело касалось меня, он поддавался слабости. И нежности. Я знала, что смогу сделать по-своему.
— Мы должны поклоняться ей, как чуду, — сказала я бесстрастно, холодно, глядя ему прямо в глаза.
— Мы должны ее убить, и побыстрее! Она — демон! Чем дольше она живет, тем больше таких дурочек, как ты, она сбивает с толку! Ты сейчас увидишь, — прошипел он, приблизив ко мне лицо, — какой она станет красавицей, вся красная, покрытая волдырями. Ты увидишь, к чему приводят упрямство и уверенность в том, что тебе все дозволено!
Котел был готов не сразу, хотя из кухонь городского совета принесли кипяток. Это был огромный сосуд; в нем можно сварить сразу несколько человек, подумала я. Солдаты развели такой сильный костер, что деревянные леса, шедшие вокруг края котла, начали тлеть, и туда послали человека с приказом смачивать их и не обжечься самому. На всех окружавших меня лицах, кроме лица Короля и самых важных сановников, подражавших ему, было написано изумление, любопытство и даже алчность. Я не могла сказать, чего они ждали с таким нетерпением, — страданий Аквилины или замешательства Короля. Некоторые подавляли радость. Но каково бы ни было настроение людей, находившихся в помещении в эту минуту, главным оставался живой интерес к тому, что должно было сейчас произойти с этими двумя, с женщиной и Королем, и какой вред они должны были причинить друг другу. Меня радовало то, что женщина стояла к нам спиной и ничего этого не видела — не видела, с каким нетерпением люди ждали ее мучений и как они старались, устраивая ее казнь.