Только ты им не верь
... так и жили они -
и у самого синего моря
все искали ответов,
искали любви.
Сигаретный дымок, песни чаек
- готово, придумано горе -
так русалки поют,
так играют на мачте огни.
Только ты им не верь:
за дождями, дымами,
за зелеными далями,
бурями наших морей
простирается всё -
до песчинки такое,
как и то, что в тебе,
что в груди.
... только ты им не верь -
за преградами далей -
те же тайны и те же мечты.
Те же чайки кричали у южного моря,
те же чайки в пустынях искали пути.
...только ты им не верь -
не выбрасывай ветер
за ненужностью дел,
перед страхом шагов в пустоту.
Не кончается мир,
не исчезнет любовь,
прорастет через горе...
... словно птицы поют,
так и жили они...
Обсудим
Пока она стояла на краю,
раздумывая, пробовать ли воду,
обсудим плотность и погоду,
и вод сомнительную чистоту.
Пока они играют в жизнь,
и жизнь почти уже на грани,
обсудим, всё ли испытали
тогда и там, и те ли с нами.
А час идёт виток к витку,
и мир почти уже разрушен.
Обсудим, кто еще нам нужен,
чтоб прочность возвратить ему.
А время ждёт.
Когда закончатся слова,
оно поставит перед фактом
реальности бесспорной бытия...
... обсудим?
Одной Прекрасной Поэтессе
Красота твоя ненадолго:
Загорится, вспыхнет, згаснет.
Обернется ли сердце к Богу?
Или завистью занапастит?
Отозвется ли – тишиною,
Звонкой песней, слезами, смехом? -
Голос твой, что по-детски тонок,
Не разбужен бедой
и любовью
не согретый.
Красота твоя – упоенье.
Донный враг,
лизоблюд подколодный.
То без жалости глушит пенье,
То сюжет продает бесспорный.
Но к чему говорить напрасно?
Ты подумаешь: «завше спорит.
То бедою грозит, то ясно
Расстилает безбрежно море.
Мне скучны ваши речи, люди.
Я, как птица, стремилась к бурям.
И кричала, что будет, будет –
Что-то там, что-то там за кругом
Очередицы, снов и лунных –
То приливов, а то затмений.
Что-то будет, еще все будет…»
И безделицами захлебнулась.
Красота твоя ненадолго:
Разгорится, но не согреет.
Никому не подарит света
Если горьким был свет холодный.
Ни любимому на подарок,
Дочь останется – вырванный колос.
Воззовет и у неба спросит:
Что, родная, кто первый бросит
Камнем слово в седую проседь,
В перекрашенные рыжины,
В профиль тонкий и тонкий голос?
Не любовью ли уврачует,
И терпением законопатит?
Обернется ли сердце к Богу?
Или горечью занапастит?
Я Вас любила в городе Париж
Я Вас любила в городе Париж когда мне было восемнадцать…
Ай, вру: Нью-Йорк, Марсель, Гонконг?
И было это в том, в 200* году…
Не скрою: мне приятнее любить
Вас было бы под теми небесами,
где пламенеющий закат – ну и т.д.
А, может, все-таки в Париже, где –
как говорят, любовью болен каждый камень? -
омытый кровью, отполированный стопами.
И было бы легко любить
во блеске молодости, славы, красоты –
хотя бы выше и худее – ну, на худой конец –
той, что не я – того, которое не ты,
и не в 200*, а раньше или уж позднее.
«Я Вас любила в городе Париж» -
что здесь? – Вертинский, сигареты, кофе
и столик с винными парами.
Закат Европы, декаданс,
ничтожество и ложь
дождливыми и злыми вечерами.
Пожатие ненужных рук,
напудренные женщины –
да с мундштуками.
Как будто каждый полудруг
ей прибавляет веса
в полудраме.
Нет, в городе Париж я не любила Вас.
Как не любила ни в Гонконге ни в Марселе.
Ни в пыльных залах, ни в отелях.
Смотреть в окно и радоваться