Лефтрин проснулся в тишине и темноте. Тепло и уверенность, сопровождавшие его во сне, исчезли. Сердце его тосковало по ним. Как редко он переживает их наяву.
— Кельсингра, — прошептал он в тишине каюты и на миг разделил уверенность драконов, что как только они доберутся до этого сказочного города, все станет хорошо.
Возможно ли, что когда они прибудут туда, все изменится? В его сне город был полон людей и жизни. Они с Элис были там дома, вместе, и никто не мог их разлучить. Это, знал капитан твердо, могло быть только сном.
За дверью послышался какой-то звук, тише, чем царапанье Григсби.
— Кот? — озадаченно позвал он.
— Нет, — отозвалась она из темноты.
Слабый свет, еще падающий в окно, высветил белизну ее рубашки, когда Элис открыла дверь. У Лефтрина перехватило дыхание. Она закрыла дверь тише, чем стучало его сердце. Словно призрак, молча приблизилась к его постели, и он замер, гадая, не вернулся ли его счастливый сон, и опасаясь, что проснется, стоит лишь ему шевельнуться. Элис не стала садиться на край его койки. Вместо этого она приподняла уголок одеяла и скользнула к нему. Его рука сама приобняла ее. Элис прижала озябшие ступни к его лодыжкам и замерла. Ее груди касались его груди, ее живот — его живота, она лежала на его подушке, лицом к нему.
— Как славно, — пробормотал он. — Это сон?
— Возможно, — отозвалась Элис.
Ее дыхание щекотало ему лицо. Изумительное ощущение, едва заметное, но такое возбуждающее.
— Я гуляла с тобой по Кельсингре. А потом вдруг поняла, что как только мы доберемся туда, все будет хорошо. А если однажды все будет хорошо, значит, все уже хорошо. Во всяком случае, для меня это звучит осмысленно.
Странное спокойствие охватило его, поднявшись откуда-то изнутри. Он подался ему навстречу. Да. Ему это тоже кажется осмысленным.
— Мы гуляли по Кельсингре. У тебя в руке была корзинка. Мы шли за покупками или на пикник?
По телу Элис пробежала едва ощутимая дрожь напряжения.
— Корзина была полной. В ней лежал свежий хлеб, бутыль вина и горшочек мягкого сыра, — откликнулась она и вздохнула. — Мне понравилось, как ты надел шляпу.
— Сдвинул на затылок, чтобы солнце согревало лицо.
— Да.
Элис снова вздрогнула, и он прижал ее к себе, хоть и подумал, что они вряд ли могут стать еще ближе друг к другу.
— Как нам могут сниться одни и те же сны?
— А как может быть иначе? — отозвался он, не подумав, затем вздохнул и прибавил: — Ты нравишься моему баркасу. Ты же знаешь, что «Смоляной» — живое судно?
— Конечно, но…
— Без носовой фигуры, — перебил ее Лефтрин. — Знаю. Но все равно живое.
Он вздохнул, и его выдох согрел воздух между их лицами.
— Живой корабль узнает свою семью. Уверен, ты не могла об этом не слышать. «Смоляной» не говорит, но у него есть другие способы общения.
Элис чуть помолчала. Легонько потерлась об него всем телом — а вот и ее собственный способ общения.
— В тот раз, когда я во сне летала над Кельсингрой. Смотрела на город сверху. Это был драконий сон «Смоляного»? — наконец спросила она.
— Только он может ответить наверняка. Но я подозреваю, что да.
— Он помнит Кельсингру. Он показывал мне то, что я не могла придумать сама, но это прекрасно соотносилось с моими знаниями о городе. И теперь я вижу Кельсингру только такой, какой мне показал ее он. Почему он разговаривает со мной? — чуть поколебавшись, спросила Элис.
— Он общается с нами обоими. И его разговоры с тобой — это знак и для меня.
— Какой знак? — прошептала она.
Лефтрин поцеловал Элис, и ее губы податливо разомкнулись. На какое-то время они оба позабыли о вопросе, на который он не знал ответа.
Этой ночью она так и не вернулась к себе. Рано утром Лефтрин разбудил Элис, подумав, что она могла просто забыться.
— Элис, уже светает. Скоро проснется команда.
Большего ему говорить не требовалось. Элис проспала всю ночь, прижимаясь спиной к животу капитана, уткнувшись макушкой ему под подбородок, и он обнимал ее, согревая и оберегая. Теперь она даже не оторвала головы от подушки.