Руки были символом могущества боевого мага. Едва взглянув на них, по одной только форме пальцев, по манере держаться, опытный противник мог понять, чего ему стоит ждать в бою. Руки лорда Эдварда в желании власти были так же ненасытны, как и сам этот человек, рождённый единственно, чтобы побеждать.
— Твоё тело бьет дрожь, — пробормотал он со снисходительностью своевольного тирана. Глубокий голос заклинателя обрёл недостающую ему мягкость. — Полно, разве я не запретил тебе чертов страх… я тебя не обижу.
От этих ласковых слов в исполнении белого демона мороз продрал по коже не хуже, чем от угроз. Определенно, правителю нравится видеть его… наказанным?
Кристофер и сам не ожидал от себя такого, но полученный жесткий урок оказался в определенном смысле приятен. Остро ощущал он моральное удовлетворение мага, и то просачивалось в его собственное сердце, отдавалось успокоением и трепетной ноткой радости.
Лорд Ледума медленно вытащил и вытер мокрые пальцы о щеку аристократа — белую, как цветы жасмина.
Накопившуюся пену слюны инстинктивно хотелось сплюнуть на пол, но, подчиняясь какому-то наитию, Кристофер проглотил ее — всю до последней капли. И, слыша шорох распускаемого пояса, вновь послушно раскрыл рот.
Заметив это, лорд Эдвард усмехнулся и, не желая оправдывать ничьих ожиданий, одним движением вздернул приближенного с колен. Прекрасно очерченные губы, чуть тронутые краской вожделения — он поцеловал их властно, заставляя откинуть голову и выгнуться в его руках в дугу. Это был поцелуй принуждения, каким утверждают права, каким наказывают и лишают воли.
«Утоли мою тоску».
Кристофер почувствовал привкус крови на поцеловавших его губах.
Глава 18, в которой находится пропажа, а клин пытаются вышибить клином
Себастьян вдруг поймал себя на том, что судорожно мечется в душном полумраке.
Уже не первый час бесцельно расхаживая из стороны в сторону, пытался он отыскать что-то чертовски важное, что-то без конца ускользающее.
Внутренняя реальность распадалась на части, внешняя — периодически не соответствовала самой себе. И обе эти реальности, чтоб им провалиться, решительно не сходились краями.
Проклятье… да чем же он занят? Как вкопанный, ювелир застыл посреди круглой комнатки, стараясь стянуть воедино предательски расползающиеся лоскуты мыслей. Ах да — вещи! Собрать вещи. Уйти. Всё предельно, кристально ясно, проще некуда. Продолжим?..
Стоп.
Почему так растянулись сборы? В общем-то, наемник странствовал налегке. Вот он, вместительный походный рюкзак, похоже, даже не распакованный с момента прибытия. Взял и — вперед.
Но… куда это, собственно, «вперед»?
Себастьян поморщился, отчаянно пытаясь сосредоточиться. Что-то было не так: усилие отозвалось в голове тупой болью, какая бывает, когда пробуешь включить в работу давно не задействованную, затекшую конечность, — но та уже онемела и почти атрофировалась от безделья. Мозг словно отвык функционировать, в хаотичном порядке выдавая путаные обрывки образов, рваные клочья сказанных когда-то фраз.
Разбитые витражи воспоминаний никак не желали складываться в цельную картину, и это Себастьяну совсем не понравилось. Однако кое-какую информацию, хоть и с большим трудом, всё же удалось выудить. Ювелир ужаснулся, едва заглянув в этот омут памяти: рука сама собой потянулась к дорожному скарбу и замерла. Страшное чувство уже виденного пронзило сильфа насквозь.
Дежавю.
О Изначальный! Возможно ли это? Неужто он сошел с ума или и впрямь застрял в бесконечном повторении одного и того же кошмара? Чертовщина!
Наемник вздрогнул, только сейчас заметив в проеме зловещий, смазанный темнотой силуэт человека. Тот молча наблюдал из черного провала двери. Бог весть, сколько времени.
— Всё это много раз случалось прежде, не так ли? — хрипло спросил Серафим, пугаясь звучанию собственного голоса. Именно так, по его глубочайшему убеждению, должны были говорить душевнобольные. — Как давно я здесь?
— Когда я вошел, снаружи начались шестнадцатые лунные сутки, — невозмутимо отозвался гончар, по-прежнему не торопясь заходить внутрь.
Отчего-то Себастьян не удивился. Воистину, здесь и быть не могло по-другому. Здесь ощутимо пахло безумием. Безумие было разлито повсюду, как мятный сироп на пряничной глазури… мятный сироп… кажется, даже стены пропитаны им насквозь.
— Где мои клинки? — запоздало спохватился ювелир. Прикосновение к верной стали — вот что всегда возвращало уверенность. — Верни их.