Какое странное ощущение, будто каждый из них обманывает другого. Как будто каждый отдаёт что-то очень ценное за одну только лишь горсть призрачных обещаний.
Но иногда так хочется обмануться, поверить в самый бесстыдный обман.
Дракон приникает к порезу на запястье, как будто собирается сам вкусить собственную кровь. Но нет: отлипнув от ранки, ящер влажно улыбается и чуть приоткрывает губы. Острые, блестящие кровью клыки обнажены: благородное золото вязко стекает с их кончиков.
Заклинатель зачарованно смотрит на дракона: рот его полон светоносной крови.
Изящной окровавленной кистью Альварх поманил стража к себе и, взяв его голову в руки, через поцелуй напоил золотым эликсиром бессмертия.
Кровь наполнила теперь уже рот человека. Обжигающая энергия растеклась по жилам, в мгновение ока вводя заклинателя в экстатическое состояние.
В обычно ясном взгляде дракона лорд Эдвард увидел поволоку: золотые глаза затягивались полупрозрачной плёнкой третьего века. Редкий признак приближения высшего градуса удовольствия.
Великий желает продолжения?..
Слыша голос в своей голове, ласковый и протяжный, лорд Эдвард встал и одним аккуратным движением сгреб юношу в охапку, как тряпичную куклу, не отрывая взгляда от истекающей кровью руки. Продолжая удерживать, опустился на алмазный престол с живой ношей на руках.
— Ты действительно хочешь этого, великий? — услышал Альварх откровенный вопрос.
Знакомый голос раздался глухо и недопустимо близко — где-то над самым его ухом. Повелительный голос, который хотелось впустить в себя. Лорд Ледума одним движением собрал рассыпавшиеся по плечам локоны: волосы дракона золотились и текли в его руках. В ответ белокурый ангел успел только выдохнуть и прикусил язык, чувствуя, как сильно его оттягивают за волосы, как заставляют гибко изогнуть спину и открыть чувствительное горло.
«Я слишком тебя избаловал, дитя. Делай уже, что хочешь. Но — заставь меня позабыть скуку».
Венок соскользнул и упал правителю под ноги. С большим удовольствием лорд-защитник Ледума раздавил самую крупную розу каблуком.
— Ты позволишь?
Самодовольный смешок. Альварх удивился этой внезапно подпущенной шпильке — повторенным с тем же бестактным выражением его собственным недавним словам. Но лорд Эдвард не был бы самим собою без подобных насмешек. У любви его была жестокая натура. Даже улыбка его была жестокой, напоминая звериный оскал, даже во взгляде остро проявлялась жестокость.
Смакуя вручённый карт-бланш, заклинатель не торопился. Он крепко сжал окровавленное запястье, выворачивая его с силой. Кровь продолжала вытекать, аромат расползался по тронному залу, дивный аромат, какого не было в их мире.
«Ты захотел зажечь меня жаром своей крови? Что ж, я буду гореть».
Ухватив поудобнее узкое запястье, он потянул юношу на себя. Альварх расслабленно последовал за властным движением, нимало не заботясь о безопасности. Что это… такое… боль? Он почти не помнит ее пряный вкус. Легко доверяясь своему стражу, дракон откинулся назад, зная, что ему не позволят упасть. Руки, держащие его, были крепки — крепки силой, которую дал он сам. Эта сила завораживала.
Золотые глаза сияли ярко — древние золотые глаза с тремя зрачками, которыми смотрят жестокие боги.
По какой-то неведомой причине темные глаза заклинателя в эту минуту казались живым отражением драконьих, также наполнившись золотом до краев.
Абсолютная власть развращает абсолютно.
Глава 20, в которой сбрасывают личину
Сквозь узкую прорезь окон, плотно занавешенных тяжелыми портьерами, Лукреций Севир задумчиво наблюдал за жизнью города.
Волосы старшего из Первого Дома Аманиты были столь же черны, как и у его царственного брата, лишь одна-единственная седая прядь, выбиваясь, падала на высокий лоб. Здесь, в городе всех свобод, можно было обойтись без опостылевшего парика, и Лукреций наслаждался непривычными ощущениями.
Амиантовое небо Ледума висело над самой головой, из грязновато-белого постепенно становясь серебристым. Изменчивое небо этого чужого, враждебного города непостижимым образом завораживало советника и наводило на размышления.
Аманита была другой: насыщенно-синего цвета столичный небосвод словно бы вышел из-под кисти романтичного пейзажиста. Спору нет, он был выписан великолепно, но с годами однообразная торжественность понемногу начинала угнетать. Пышная атмосфера Аманиты, её сияющие белоснежные здания, будто вырезанные из праздничной фольги, строго расчерченные сети улиц, — вся эта безукоризненность не оставляла возможности совершить ошибку и быть прощенным.