Змей двигался неспешно и величественно, но в тот же час неукротимо и всепоглощающе, как океанская волна, как снисходящая лавина. Оленьи рога его походили на пару многовековых деревьев, а борода ниспадала точно водопад, клубилась подобно предрассветному смогу в ноябре.
Замерло сердце Иды Ким, перехватило дыхание и от страха, и от восторга. Тесная адвокатская контора обернулась ещё более необъятной пещерой, чьи каменные стены освещали гирлянды бумажных фонариков, огни которых вспыхивали поочередно, приветствуя нефритового господина.
Дракон кольцевался и изгибался, овивал исполинские кварцевые штыри-колоны, не считая нужным скрывать удовольствие от встречи с человеком. Не каждые шестьдесят годов, да и не каждые сто двадцать лет особо зоркий и навязчивый смертный балует своим присутствием. Всё менее чувствительными становятся люди, всё больше их поглощает тоскливая обыденность скоротечной жизни. Некого загадками снабдить, некого в лягушку обратить. Без превращений-обращений вечность не в радость, без новых увлечений тяжелеют лапы, каменеют веки…
Порой Ида Ким подробно описывала чувства, что снесли её с ног, желая, чтоб и старший редактор проникся той мистической мощью, которой лучилась каждая драконья чешуйка. А порой подолгу подбирала слова, точно представляя, как более благозвучно прозвучит история, точно гадая, какое из слов заставит поверить в несуразицу и бред.
В дракона полетела соль, фасоль, рис, серебряные монетки, а после весь рюкзак, Ида Ким даже очертила себя меловым кругом. Но ничто не помешало хозяину пещеры начертить пару иероглифов на клочке чайной бумажки, колыханием уса закрутить сквозняковый вихрь, что покорно налепил незваной гостье заклинательную табличку на лоб. Хоть отмахивалась Ида Ким, хоть крутилась, как юла, но не сумела отцепить, не сумела лба коснуться, ведь укоротились, позеленели её руки, как тыква раздулось лицо и брюхо, как плошки стали прежде наблюдательные глаза. В лягушку обратилась Ида Ким, отчего дракон показался ещё величественней, ещё могущественнее и противней.
Ида Ким упустила подробности пережитых метаморфоз, предпочла отпить полкружки горячего чая одним махом и продолжить говорить о драконе:
Словно пускаясь в пляс, словно песню завывая, крутился колдун вокруг нового питомца, умилялся умелости собственных чар, подбирал музыкальный инструмент, на котором зелёному адепту предстояло обучиться играть. Сам мастерил те дивные гэху и кунхоу незабвенный мастер, как лапшу растягивал золото и медь, обращая слитки в струны. Всё потому, что Та и Эта сторона пересекались, всё потому, что на Той стороне унылая адвокатская кантора притаилась, на Этой пагода музыки мерцает! Пока мерцает, а вскоре и зазвучит. Зазвучит так, как никогда прежде, ведь именно теперь, спустя тысячелетия постиг дракон-колдун мастерство обработки дерева, искусство растягивания металлов. Ведь именно теперь его музыка способна творить чудеса! Осталось только учеников покорных собрать и обучить, а после хоть на небеса на божественных праздниках играть, хоть на поле боя, усмирять или напротив воодушевлять.
Следовало поспешить. Год, всего год дан древнему божеству, всего год будут двери его пагоды открыты для нежданных гостей, а после вновь долгих шесть десятилетий одинокого забвения, бесконечной резьбы по дереву. Шаловливый кролик подсобил, в шутку приветственную вывеску на Той стороне повесил. Знает негодяй ушастый, знает коротышка презренный, что не может выпорхнуть дракон на человеческую изнанку, не разрушив половины жилого дома, не может не остаться незамеченным. Нечета ему, прыгуну лунному, хвастуну беззаботному!
Ещё не знал господин наставшего года, что первый из его учеников, что любопытная журналистка обладает поистине отвратительным слухом.
Ида Ким не попадала не в одну из существовавших нот. Сладкоголосые струны в её зелёных лапках обращались в блеянье овец и бурление болот, в свиное хрюканье и собачий лай. Гасли фонарики, вздрагивали кварцевые штыри, сдерживал слёзы зелёный дракон.
– Зачем дракону учить лягушку музыке? – поинтересовался старший редактор, листая новостную ленту на рабочем ноутбуке. – Почему, например, не журавля? Или кота. Это лучше, чем лягушка.
Ида Ким призадумалась, опустила голову, а после резко встрепенулась и пообещала:
– Я непременно спрошу его об этом, как только вотрусь в доверие.
Как не старался великий мастер, как не усердствовал и не напрягался, но при всём своём божественном и демоническом опыте не мог выдавить из лягушки хоть несколько ритмичных звуков. Качал он тяжелой мордой, задумчиво касался бороды и велел лягушке продолжать. Бессмертие научило его терпению, но смертность не позволяла Иде Ким бесцельно бить зелёными пальчиками по медным струнам.