Тут он ничего не мог сделать. И… боялся, что никогда больше не сможет. Потому что матери не помочь.
Потому что статус наследника у него, скорее всего, заберут в пользу еще не рожденного ребенка Лейтис.
— Если же дитя Лейтис успешно появится на свет, тебя казнят по всем правилам, как полагается казнить аристократку, — предложил последнюю милость герцог — это всё, что он мог предложить жене.
Она выглядела удивленной и даже заинтересованной, но с последним его словом скисла. Сегодня ее лицо казалось на поразительно подвижным и богатым на эмоции, богаче, чем все предыдущие годы, и герцог задавался вопросом: безумие ли так оживило ее?
— О, — ее бледные потрескавшиеся губы приоткрылись, а после растянулись в улыбку столь гротескно-фальшивую, что она казалась лишь прорезью в маске… — Герцог столь великодушен. Джоселин, Джос, Джо… пф-ф, жалкий выродок Короля Осени, никудышный Финварр! Я знаю, что ты отберешь у отродья титул. Знаю, что вручишь свое наследие одному из бастардов, которых наплодил, как грязное животное! — она захохотала, а герцог в ярости сжал меч, но не смог поднять на вздорную жену руку.
Она просто сумасшедшая. Она уже скоро будет казнена. Ни к чему срываться сейчас…
Хохот оборвался кашлем — и алый окрасил бледные губы и белое лицо с острыми чертами. Рагнит кашляла кровью и улыбалась, улыбалась и кашляла, не отводя мерзких ледяных глаз от пылавшего взора Джоселина, в котором отражался пожиравший многовековое гнездо его рода огонь.
— Я никогда не доставлю тебе удовольствие. Помнишь эту нашу свадебную клятву? — прохрипела она, прежде чем ее глаза закатились, а тело обмякло.
Раналд успел подхватить падающую мать и плавно опустился с ней на землю. Он в ужасе смотрел, как содрогалось ее тело, как кровавая пена и пузыри наполнили рот и вылились наружу, потекли по подбородку…
— Отец, целителя! Матушка! — в панике вскричал Раналд, поднимая полный отчаяния и надежды взгляд на отца… на герцога, но тот лишь отвернулся.
— Целитель сейчас нужнее Лейтис: он спасает две невинные жизни. Я не стану отвлекать его ради спасения одной преступницы, отравившей саму себя, — строго сказал Джоселин Финварр, который никогда не нарушал данных императору и Богине рыцарских клятв, но прямо сейчас…
Он и не нарушал, верно? Так велели ему долг и принципы.
Рагнит сама сделала выбор.
Раналд, не стесняясь, зарыдал, баюкая в руках затихшее тело матери, которое стремительно покидало всяческое тепло. Теперь она стала действительно такой же холодной, какой ее все считали.
…Боль ушла, растворилась во множестве других фантомов, раздиравших разум не ее историями, не ее жизнью, и она старательно пыталась вынырнуть из ледяного омута безысходности, обиды и тоски по чему-то светлому, чему-то недостижимому и никогда не снисходящему к Рагнит Финварра… Снова оказывалась в ловушке, утягиваемая скрытыми печалями и страстями Рагнит на самое дно, где не было света, надежды, тепла, любви. Была только изломанная жизнь Рагнит и тоска, толкающая в руку яд.
Умирать не хотелось. Да и она — не Рагнит.
Только почему-то из зеркала напротив шикарного бордового кресла на нее смотрела изнуренная до синеватого оттенка кожи женщина с острыми ключицами, подбородком и скулами, тяжелыми черными бровями над почти бесцветными-серыми глазами, большими, но казавшимися равнодушными, спящими из-за нависших век, — и еще эти дурацкие тяжелые черные локоны, змеями цеплявшиеся за плечи, одежду, кресло…
Она — не Рагнит Финварра.
Но кто?
Тяжелый вздох вырвался наружу вместе с раздражением, окутывавшим тем сильнее, чем сильнее стреляло в висках и лбу от вязких воспоминаний Рагнит. О себе она знала чудовищно мало, и как будто кто-то намеренно избавил ее от имени и прошлых привязанностей, — или то стало платой, чтобы увидеть тяжелую отвратительную жизнь Рагнит…
Она в теле Рагнит! Героини любовного романа «Последний Король Осени», прочитанного до конца только из-за её стремления всё довести до логического завершения, а не от большого интереса. Детали сюжета давно стерлись из памяти, рассыпавшись на яркие маленькие фрагменты, и одна лишь судьба Рагнит, слишком реальная, слишком подробная, крутилась в истощенном раздраженном разуме.
— Герцогиня, я выяснил, что за яд!.. — ворвался в спальню пожилой мужчина в белых шароварах и белой рубашке с высокими воротником стойкой… в прошлую встречу на его плечах еще развевался белый халат с серебряной брошами и цепью, но где-то его алхимик уже потерял.