Прижимаясь щекой к подрагивающему от смеха плечу, Шу горела от стыда, но верила, что теперь-то все будет хорошо. Дайм здесь, он поймет, он поможет ей выпутаться из собственных чувств. Светлая, как же хорошо, что он вернулся!
— Тебе смешно. А мне? — зашептала она прямо в бархат его сюртука. — Я не понимаю, что со мной. Дайм! Я, правда, не знаю. Я не хотела!
— Чего ты не хотела?
— Обманывать тебя! Его! То есть… я вообще не понимаю, что со мной, почему так! Когда он пришел, я… это было… сразу, понимаешь? Как молния, как… Я не смогу без него.
— Я знаю, маленькая, — в голосе Дайма звучала такая нежность и такая печаль, что Шу стало не просто стыдно. Ей провалиться захотелось. Прямиком в Бездну. — Не вздумай плакать, слышишь? Все хорошо. Все обязательно будет хорошо, я обещаю тебе.
— Ты правда?.. Прости меня. Я не хотела так… предавать тебя.
Ну вот. И это слово тоже было сказано вслух.
Целое мгновение Дайм молчал. А потом выдохнул и поцеловал ее в макушку. Ее пронзило его болью — такой привычной, такой неправильной. И она забрала ее. Снова. Как делала всегда. Превращая его боль в их общее наслаждение. Правильное. Несмотря ни на что.
— Ты такая умная, моя Гроза, но иногда такая глупышка. — Печали в Дайме стало меньше, а нежности еще больше. — Ты не предавала меня. Ты меня спасла… о, шис! Чш-ш… не надо, не возвращайся туда.
— Я не… — соврала она: ужас и боль казни снова были в ней, вокруг нее, и ей некуда было спрятаться…
Кроме как в объятиях Дайма. Живого. Настоящего. Дайма, который простил ее, понял, который по-прежнему…
— Я люблю тебя, Шу. Всегда буду любить, что бы ни случилось.
О, как же ей хотелось поверить! Вот только не получалось. Совсем. Потому что она знала, как это бывает.
— Ты не можешь любить меня. Это невозможно, любить после того как я… — голос отказал ей.
«…предала тебя. Так же, как Бастерхази предал меня. Нас обоих. Я не могу любить его — а ты не можешь любить меня. Я знаю».
Дайм тяжело вздохнул и снова поцеловал ее в висок, потерся губами.
— Ты не предавала меня. И Бастерхази, он тоже. Не предавал.
От неправильности, несправедливости его слов что-то внутри Шу взорвалось — что-то обжигающе ядовитое, что-то невыносимо болезненное. Такое, что даже прикосновения Дайма стали настолько нестерпимыми, что она отскочила — и закричала, выплескивая боль и протест:
— Как ты можешь так говорить?! Он… он почти убил тебя! Ты забыл?! Это он бил тебя! Этот кнут… он… я ненавижу его! Из-за него ты… ты едва не умер! Он — предатель! Хиссово отродье! Ненавижу его! — Она резким движением утерла мокрые щеки и отступила еще на шаг от Дайма, который качал головой. От Дайма, которому было невыносимо больно: кнут снова драл его спину, зачарованные кандалы снова приковывали его к позорному столбу, и его волшебная кровь снова стекала по эшафоту. — Не смей прощать его! Он — зло!
— Шу, нет. Роне — не зло. Послушай меня…
— Нет! Ты не будешь, ты… ты не можешь любить его после… твоего палача!..
— Могу и буду.
Шу подавилась несказанными словами. Прижала руки к горлу, пытаясь защититься… пытаясь вздохнуть…
Аура светлого шера полыхала, словно упавшая на землю звезда. Ослепительно ярким, невыносимо холодным пламенем веры. Непоколебимой веры в свою вину. И в любовь. Которая есть и будет, несмотря ни на что.
— Ты обвиняешь не того, кого следует, Шу. Роне не мог отказаться. Он поклялся именем Двуединых в послушании Люкресу. Отказавшись, он бы лишился дара и умер.
— И пусть! — хрипло, едва выталкивая непослушные, колючие и острые слова, возразила Шу. — Лучше бы он… чем ты… чем я…
— Тогда уж тебе следует ненавидеть меня. Из-за меня Роне пришлось взять в руки кнут. Из-за меня ты отказалась от свободы. Мне следовало решать свои проблемы самому, а не втягивать вас. Это был мой проигрыш, а заплатили вы. Оба. Вам не за что ненавидеть друг друга, совершенно не за что. Шу… прошу тебя!
Шу покачала головой, отступая еще дальше. Она не понимала, о чем он просит. Чего от нее хочет. Все запуталось, смешалось сплошным клубком обиды, боли и разочарования, и все, что она сейчас понимала — это что все изменилось бесповоротно и никогда не будет как прежде. Никогда.
И что Дайм на самом деле выбрал не ее, а темного шера Бастерхази.
«Могу и буду», — вот что он сказал. Ему не нужно было добавлять «видят Двуединые», они и так услышали и приняли эту клятву. А значит… он отказался от нее ради Бастерхази.
— Остановись, Шу! — Дайм одним длинным шагом преодолел разделяющее их расстояние, обнял, укутал коконом света. — Пожалуйста, не принимай решений сейчас. Нам не нужно ссориться.