— Ясно. Спасибо, капитан. Вернись в зал и будь пока рядом с королем. И если я не вернусь…
— То что?
— Ничего, — буркнул Дайм и стер руну вызова.
Вытащить его из башни Рассвета, если что-то пойдет не так, Энрике все равно не сможет. Даже вместе с Бален. А если позовет на помощь Шуалейду — то никто не знает, каким дерьмом это кончится. То есть выживет ли кто-то после драки Шу и Роне, которую Дайм полезет разнимать.
Злые боги, за какие грехи ему это вот все?!
Боги не ответили. И второй раз, когда Дайм попытался войти в башню Рассвета — тоже не ответили. Ни боги, ни сам Роне, которого Дайм опять пытался дозваться. Лишь на пинок в дверь высунулся Тюф и злобно прошипел:
— Хоз-зяин с-с-спит! Уйди-с-с! — и тут же нырнул обратно в стену, Дайм даже схватить его не успел. Только показать вслед шисовы хвосты.
Уйти? Когда этот темный придурок ранен? А кто его будет лечить, по-вашему?! Ну нет. Как бы Роне ни запирался, Дайм сумеет до него добраться. Сегодня — совершенно не время умирать. И если это будет хоть как-то зависеть от Дайма, это время наступит очень и очень нескоро.
…что закономерно приводит к вопросу: что же делать с ненавистью? И надо ли что-то с ней делать?
Разумеется, надо, если вы не хотите, чтобы ваша жизнь зависела от того, кого вы ненавидите. Чтобы ваше внимание было сосредоточено на нем, а не тысяче иных, куда более приятных вещах.
Ответ на вопрос «что делать» и «как делать» несколько сложнее, и в то же время он прост до примитивности.
Измените свое мнение. Оно, мнение – ваше, вы можете делать с ним что хотите.
Рассмотрите, для чего вам нужна ненависть, что именно вы прячете за ней от самого себя. Допустите, что «оно» в ваше зоне ответственности, а раз вы за это отвечаете – то именно вы это контролируете. Именно вы можете исправить пусть не прошлое, но его последствия. Исправить не местью, которая только ломает, а действиями во благо. Себе во благо, разумеется. Я ни в коем случае не призываю всех простить, закрыть глаза на чужие неэтичные поступки и провозгласить себя «хорошей и добродетельной» жертвой. Нет. Я призываю простить себя, принять как данность то, что лично вы сами не всегда поступаете красиво и этично, и признать, что наказание себя за ошибки никому не сделает лучше. Что нужен другой способ возмещения ущерба: себе ли, другим ли. А главное, что признание своей ошибки вас не убьет и даже не покалечит. Быть неправым – не опасно.
А если быть неправым не опасно, то и основная причина для ненависти (отрицание ради собственной безопасности) становится вовсе не такой жесткой, какой казалась.
С.ш. Бруно Майнер, из лекции «Природа эмоций»
Рональд шер Бастерхази
1 день журавля, Риль Суардис
Сначала закрытых век коснулся свет. Бесшумно и нежно, словно поцелуем.
Затем послышался голос: усталый, мягкий, с легкой хрипотцой, словно его владелец последние три часа вел переговоры, имеющие цену жизни и смерти.
— Роне, — дотронулся голос до его слуха, отозвался теплом во всем теле.
И, наконец, ноздрей коснулся запах моря, нагретого солнцем песка, сосен и оружейного масла. А еще запах пыли, пота, вина, чужих духов и… грозы.
Негу как ветром сдуло. Роне резко открыл глаза, обернулся — и смерил взглядом остановившегося в дверях полковника Дюбрайна. То есть уже генерала, но в старом полковничьем мундире.
— Как мило с твоей стороны зайти ко мне, — усмехнулся Роне, цепляясь взглядом за руки в черных перчатках. Изящные, сильные руки с длинными пальцами. Правая небрежно опиралась на дверной косяк, левая лежала на эфесе шпаги.
Взгляд сам собой скользнул выше, по безупречному черному френчу с серебряным кантом и белоснежному вороту сорочки, остановился на твердом подбородке, едва-едва притрагиваясь к резко вылепленным губам. Без улыбки. Но с усталыми черточками в уголках. Эти черточки хотелось стереть пальцем, дотронуться до губ и потянуть уголок вверх и в сторону.
Полковнику… нет, теперь уже генералу МБ идет улыбка.
Роне хотел бы, чтобы при взгляде на него генерал МБ улыбался.
И совершенно не хотел слушать упреки.
От Дюбрайна слишком сильно пахло грозой, чтобы обойтись без упреков. Шис знает, какое дерьмо ему рассказала глупая девчонка. Она все и всегда понимает не так. Делает не так. Портит все на свете. И если сейчас Магбезопасность разочарованно скажет: «Ну ты и сволочь, темный шер», — виновата будет она.
И в том, что Роне не смеет посмотреть светлому шеру в глаза — тоже она. Потому что он знает, что прочитает в штормовой бирюзовой глубине. То же самое, что уже видел сегодня, в тот короткий миг, что уделил ему Дюбрайн.