— Так не бывает, Роне. Этот способ казни… — Дайм болезненно поморщился, — он полностью блокирует магию и регенерацию, а барьер завязан на жизнь приговоренного. Я знаю, мне приходилось…
— Быть на моем месте? — закончил за него Роне. — Только ты светлый шер. Законопослушный светлый шер. И между тобой и тем… теми… неважно, кем. Не было связи. Как между нами. Разве ты ее не чувствовал?
— Связь? Но… — Дайм нахмурился, на его лбу выступил пот, зрачки расширились от боли. — Было что-то странное поначалу…
— Не надо. Не вспоминай, мой свет. Или нет, вспомни и отдай эту боль мне. Я знаю, что с ней делать.
— Я… да. Просто не сейчас.
— Если бы не эта легковерная дура, все было бы иначе, мой свет. Если бы не она…
— Она пыталась спасти меня, Роне.
— И чуть не угробила нас обоих!
— Чш-ш. Хватит ненависти. Прошу тебя.
Все возражения — а они были? — пришлось оставить на потом. Потому что Дайм снова его поцеловал. Невыносимо нежно и голодно, так, что Роне почти поверил — эти проклятые месяцы не он один маялся в холодной постели и сходил с ума от невозможности коснуться. Слиться. Впустить в себя — или взять, какая к екаям разница — лучшую часть себя. Свой божественный свет.
Ему хотелось ощутить все в подробностях, впитать, запомнить — чтобы потом, одинокими ночами, перебирать воспоминания, как скупцы перебирают свое золото. Но не вышло. Ощущений было так много, а свет стал таким ярким, что он ослеп и оглох, потерялся в ласковой бездне, позволил шторму унести себя, разбить о скалы на миллион крохотных кусочков, ярких и прекрасных, как звезды.
Очнулся он не потому, что хотел очнуться. Он бы остался там, среди звезд, навсегда. Просто потому что не нужно было ничего больше. Только он сам, его светлый шер, постель под ними и звезды вокруг.
— …люблю тебя, троллья ты отрыжка, как ты мог? Как ты посмел, идиот? Ты не понимаешь, что если не будет тебя, то и меня тоже не будет? Следующий раз я сам тебе голову оторву, придурок, ну кто тебя заставлял лезть…
Роне замер, вслушиваясь в рваное бормотание пополам со всхлипами.
Его свет — плачет? Обнимает его, жмется, держит так крепко, что кости трещат, и — плачет?
Почему? Ведь все хорошо. Кроме того, что почему-то болит шея, словно ему в самом деле оторвали голову и приставили обратно, и в горле комок острой нежности.
Кто бы мог подумать, что генерал Магбезопасности способен плакать. Что он позволит себе плакать вот так, в объятиях темного шера. Позволит видеть себя уязвимым, беззащитным, жалким… нет. Ни в коем случае не жалким. Прекрасным. Доверившимся. Ему, темному шеру, своему палачу и любовнику. Тому, кто подарил ему свое сердце и подарит все остальное. Все, что осталось. А если не осталось — украдет, сотворит… неважно. Отдаст, и все тут.
— Все хорошо. Дайм… Дайм, свет мой… — Роне дотянулся до мокрых глаз, стер слезы пальцами, и что осталось — губами. — Ведь все хорошо. Мы вместе. Я люблю тебя, слышишь?
— Слышу. — Наконец светлый шер перестал вздрагивать и открыл глаза. Уставился на Роне требовательно. — Обещай мне кое-что, Роне.
— Все, что ты хочешь.
— Вот так просто, да?
— Ага. Вот так просто. Вообще-то уже давно так просто. Помнишь, я поклялся тебе? Все, что ты захочешь, по первому твоему слову.
— Помню. Но ты так и не сделал того, о чем я просил.
«Помирись с Шуалейдой, не рвите меня на части».
— Я пытался, не вышло.
«Невозможно помириться с тем, кто мириться не желает».
Здесь Роне ждал чего-то вроде «дешево же стоят клятвы темного шера». Не дождался.
— Сделай это как-то иначе, Роне. Для начала перестань ее ненавидеть и обвинять во всех грехах мира. Твоя ненависть, помноженная на ее — это же дыссак всей Тверди.
— Не во всех грехах, — пожал плечами Роне. — Только в том, что она действительно сделала.
— Но этого достаточно для ненависти, да?
— Дюбрайн, она — самовлюбленная идиотка с драконьим пламенем в кривых ручонках. Она не желает думать головой хоть немного. Если бы у нее были мозги, разве она бы держала возле себя убийцу? Ты только вдумайся: Ристана заказала ее в гильдии, гильдия прислала мастера, а она, вместо того чтобы избавиться от этой дряни и выдохнуть спокойно, взяла его в постель!
— Ты ревнуешь.
— Я?! Чушь! Я не ревную к бездарным куклам! Тем более — не ревную эту дуру. Она мне даром не сдалась.
— Неправда. Ты ее любишь, Роне. Вот здесь, — Дайм положил руку прямо на скрытый лучшими иллюзиями шрам, под которым качало кровь артефактное сердце.
— Ты ошибаешься, Дюбрайн. То, что вот там, не способно любить.