Стриж сжал зубы, заставляя себя остаться на месте и дышать, просто дышать.
— Будешь. Сейчас же! — выкрикнула она, вспыхнув фейерверком разноцветных искр, закусила губу и замахнулась плетью.
Стриж едва покачал головой, не отрывая взгляда от демонически светящихся глаз.
Светлая, чего я жду?..
Плеть ожгла, выбила воздух из легких и заставила покачнуться. Скорее от неожиданности — до последнего Стриж не мог поверить, что Шуалейда ударит.
Второй удар он опередил. Перехватил руку, вырвал и отбросил плеть. Прижал Лею к себе, не обращая внимания на горящий рубец поперек груди. Лея не сопротивлялась, лишь мелко вздрагивала и пыталась спрятать лицо.
Она что, смеется?
Поймав ее за волосы и потянув назад, Стриж заглянул в светящиеся глаза. Мокрые. Не смеется, плачет. Сумасшедшая. Любимая… Моя.
— Мой, — всхлипнула она, вцепившись пальцами в его плечи и притягивая его к себе.
Вместо ответа Стриж опустился на колени, усаживая ее на себя — жадную, льнущую, влажную — и поймал губами ее удивленный стон. Дурманно сладкий, пахнущий вином и фейской пыльцой стон:
— Мо-ой!
Дайм шер Дюбрайн
Птицы, сотня бумажных птиц, освещали зазеркалье нереальными разноцветными огоньками и шуршали на разные голоса бумажными крыльями. Сначала Дайму показалось, что Шуалейды нет, только птицы. Но через миг в нос ударил запах фейской пыльцы, заставив сердце болезненно сжаться от воспоминаний, и в мерцающем хаосе проявилась сидящая на ступенях фигурка. Одна.
— Шуалейда?.. — едва успел шепнуть Дайм, как скрипнула дверь в ее покои, полоса света легла на паркет, а поверх нее — тень мужчины.
— Что стоишь? Тигренок!
Шуалейда странно и хрипло засмеялась, а Дайм заметил рядом с ней бокал из-под вина, тот самый, в котором купалась фея.
Схватившись за раму зеркала так, что пальцы утратили чувствительность, Дайм смотрел на двух сумасшедших и почти не дышал: надо бы отойти, позволить им самим разобраться в том, что сами напутали. Но вдруг Шу понадобится помощь?.. и должен же он понимать, что они творят, иначе как потом все это разгребать?.. и… к шису отговорки. Слишком больно видеть потерянную мечту — так больно, что невозможно оторваться…
Те двое в зазеркалье не замечали силуэта в темном окне, занятые друг другом. А Дайм вглядывался в окутывающее их золотое сияние любви, не в силах поверить, что они сами не видят судьбы и все дерутся, как неразумные дети. Только чувства совсем не детские.
Дайм вздрогнул, когда плеть коснулась кожи Стрижа — словно удар ожег его самого. И слезы Шуалейды щипали глаза, словно собственные.
«Надо прекратить это», — подумал он… и не стал.
Они должны сами разобраться. Встретиться лицом к лицу с собственной тьмой — и победить. Сами, только сами. А он… все, что он может сейчас, это смотреть издали и надеяться, что они не поубивают друг друга.
И — не отрываться от зеркала ни на миг.
Слишком сильна потребность быть там, с ними, ощущать сладкий огонь их касаний, биение сердец в едином ритме… Словно он — там. Он — их неотъемлемая часть. Чужое — на самом деле не чужое, давно уже не чужое — наслаждение разливается по его венам, собственное сердце трескается пополам, истекает горько-сладкой тоской….
Он тонул. Захлебывался чужим — или все же своим? — счастьем. Тем, что он никогда не сможет разбить, тем, что сохранит и сбережет, чего бы это ему ни стоило.
Лишь когда девушка в зазеркалье уснула на руках у юноши, Дайм сумел отделить себя от них. С трудом разжав задеревеневшие пальцы, он отступил от зеркала, опустошенный, усталый, до краев полный болезненно-горьким счастьем и…
Новая мысль все больше владела им, заставляя сердце биться птицей. Когда убийца уложил Шуалейду на постель, снял ошейник, поцеловал ее и забрался на подоконник раскрытого настежь окна, Дайм уже знал, что делать дальше.
— Лети, Стриж, лети, — шепнул он, глядя на развернувшиеся за спиной убийцы призрачные крылья. — Спорим, далеко не улетишь?
Он почти услышал, почти ощутил сказанные низким, полным обертонов рычащего пламени голос: «Дураков нет, спорить с тобой, мой светлый шер». Почти ощутил насмешливо-нежную улыбку и бархатное касание тьмы…
Дайм нарисовал на зеркале руну вызова.
— Роне?
Холодное темное стекло так и осталось темным и холодным.
Подобает слугам Моим помнить, что Я берегу их, люблю и забочусь о них. Но так же подобает слугам Моим не зевать и действовать самим, ибо наградой за слабость и лень будет гнев Мой.