— Как тебя зовут? — тихо, не поднимая глаз.
— Зачем тебе имя мертвеца? Ты играла с Тигренком, не спрашивая имени, так зачем сейчас?
Тонкая пленка смирения и благоразумия снова лопнула:
— Затем, что я так хочу!
— Хочешь, ну да, — усмехнулся он горячо и горько.
— Соскучился по плетке?
— Твой единственный довод.
Приблизившись, Шу провела рукой по тяжело вздымающейся груди. Тигренок молчал, только буравил её взглядом. Быстрые, сильные толчки сердца под ладонью отдавались волнами желания: прижаться, дотянуться до рта…
Шис! Почему нет?
Она стерла кровь с треснувшей губы — обветренной, сладкой. В животе задрожало, голодно и жадно: возьми немедленно! Чего ждешь? Он твой, весь!
«Мой?» — она вгляделась в любимые глаза, провела по щеке.
— Как твое имя? — шепнула, потянулась к нему…
— Себастьяно, — процедил он и отшатнулся, насколько позволила цепь.
Лед. Острым льдом рассыпалась нечаянная надежда. Просто показалось… С чего она взяла, что его жар и страсть были настоящими? Золотой маг всего лишь хотел жить.
Шу отступила. Осторожно, чтоб осколки не разлетелись, не изрезали непрочную оболочку слез.
— Себастьяно… — повторила она холодно. — С чего ты взял, что от меня можно сбежать?
— Зачем я тебе? — сипло, чуть слышно. — Ты не наигралась?
— Нет, я не…
— Ты не отпускала меня? Конечно! Твои желания. Твое имущество, — он шептал сбивчиво и горько. — Мне было что терять? Сколько мне ещё оставалось? Одна ночь?
Зима, повсюду зима. Стылый буран снаружи, черная вода отчаяния внутри — плещется маслянисто и тяжело. Душит, давит… не вздохнуть, не пошевелиться. Вынырнуть бы из самой себя, вспомнить, как это: дышать?
— Ты… — замерзшие губы не желали слушаться. — Ты… из страха?
— Нет. Я не боюсь.
— Почему, Себастьяно?..
— Ты. Хотела.
Его губы искривились улыбкой, словно они одни жили на лице — снежной маске, из прорезей которой глядело бездонное синее небо. И там, в этом небе, снова рождался ураган. Он звал, манил — лети со мной! Легко, свободно, лети! Снеси все, что держит, забудь о цепях и обещаниях! Вдохни меня — ненависть! Выпей меня — ярость! Будь мной — вольным ветром, свободным от надежд и иллюзий. Только правда, нагая и мертвая правда.
— Знаешь, что делают с беглыми рабами?
Шу взлетала мыльным пузырьком, красивым и бессмысленным, и слушала далекие голоса: мальчик и девочка спорят, чей мячик. Смешно! Ведь это не мячик, это она, Шуалейда… а может он — Себастьяно…
— Нет. — Взлетел еще один шарик. — Покончи с этим. Скорее.
Еще шарик, и еще…
— Просишь легкой смерти?
— Нет. Не прошу. Все равно.
— Если все равно, зачем ты сбежал?
— Отдать долг.
— Долг, как глупо.
Все застыло: демоны скалились, простирая крылья в снежных узорах, вьюга замерла на последней, самой высокой ноте, готовая обрушиться и завершить погребальную песнь серебряным гонгом. Юноша — совсем близко, но не дотянуться через Бездну — казался статуей изо льда, прекрасной и хрупкой.
Гонг — зазвенели упавшие с его рук оковы.
— Уходи.
Себастьяно пошатнулся. Замер. Медленно поднял руки, осмотрел ободранные запястья. Перевел непонимающий взгляд на неё.
— Уходить?
— Да. Ты свободен. — Внутри было легко и пусто. — Иди.
— Но…
— Энрике проводит тебя до Метрополии. — Быстрым жестом подняв с пола целые рубаху и куртку, Шу кинула их в руки Стрижу, следом отправила черную гитару: он поймал, прижал инструмент к себе. — Поступишь в Магадемию или наймешься на службу к императору, тогда Бастерхази не посмеет…
— Не надо, Лея, — он перебил на полуслове. — Я никуда не пойду.
— Ты не можешь остаться в Суарде. Роне не даст тебе…
— Я. Никуда. Отсюда. Не. Пойду.
Его слова настырно пробивали корку льда. Здесь, в глубине, было так хорошо. Спокойно. Пусто. А слова мешали, кололи и толкали — куда? Зачем?
— Что тебе еще? Извинений? Хорошо. Прости. Я была не права. Все. Уходи, — попросила она, удивившись, как хрупко звучит голос.
Размытый силуэт покачал головой, не давая соскользнуть в тишину. Упали на пол рубаха и куртка, зазвенела брошенная гитара.
— Почему? — Себастьяно шагнул к ней. — Почему ты прогоняешь меня?
Она удивленно сморгнула дождевые капли. Разве она сказала...
— Прогоняю? Я отпускаю тебя! Ты же хотел свободы.
— Нет. Не свободы. — Сильные руки обняли ее, хрустнул ледяной панцирь, впиваясь осколками в кожу. — Тебя.
Шу замерла, не веря: после всего, что она сделала — он здесь? И этот запах, пыли и пота, солнца и желания — не мерещится? И руки, ласкающие спину и затылок, настоящие, и бесшабашное счастье в синих глазах, и солнечное тепло его тела и дара…