Отнюдь. Он явно гордился.
- …ночью я его одену, - сказал он, усаживая деревянного человека перед окном. – Вернее, ее. Мне нравится думать, что это – женщина. Пока, конечно, очертания тела андрогинны…
Этого слова Томас не знал. Ни тогда, ни теперь. А если так, то, исключительно логически, мог бы он выдумать его? Нет.
- Я выполз из кровати. Понял, что произошло что-то такое… нехорошее… дверь приоткрыл. Они говорили. Папашка громко. Мамаша рыдала. А Эшби… он тихий всегда. И получилось услышать не сразу. Он сказал, что твоей вины нет, что произошел несчастный случай.
- Какой?
…вины нет.
На ком?
Берег. Море. Волны. Поплавок ныряет, а рыба не ловится, хотя ночь вполне себе отличная для рыбалки. И Берт злится. Он думает, что это Томас виноват.
- Ты это, - Даг хлопнул по плечу, вырвав из воспоминания. – Туточки не загнись, лады? А то не хватало головной боли. Объясняйся потом.
- Я не помню. Ничего не помню.
- Ага. Он так и сказал. Что помнить ты ни хрена не будешь. Что он так сделал, потому что ни к чему оно. Что это только жизнь изуродует, а Берта не вернет. Что он сам свидетельство о смерти выдаст, в котором будет значится инсульт. С детьми тоже случается. И шериф примет. Куда он денется…
…волны теплые. За день море нагревается и потом, после заката, спешит делится этим теплом. Берт скидывает рубашку. А Томасу страшно.
Он никогда не плавал ночью.
Ночное море выглядит бездонным. Да и здесь, на Дальних камнях, хватает ям. Нет, плавать Томас умеет, как и все местные, но как узнать, что там, в этих ямах?
Вдруг да скрывается тварь морская?
Вдруг да выкинет щупальца, обвивая ноги Томаса. Вдруг…
- Кровь идет. Из носу, - сказал Даг и сунул мятый платок. – Ты это… не особо того… папаша тогда орал, что он тебя зашибет, ублюдка этакого. А мамашка, та плакала, что ты не виноват. Она всегда плакала… тебя и отправили-то, чтоб глаза не мозолил. Я вот остался.
- Мне жаль. Но я… не помню.
- Ты ему голову разбил. Там уже шериф написал, что вроде как голова разбилась при падении, но… я потом слышал, как они говорят. Родители. Ты тогда пластом лежал. Небось, Эшби, когда в мозгах поковырялся, чего-то не того сковырнул, вот тебя и переклинило. Дышать дышал, глаза еще открывал, только смотрел так… ну… не как нормальный человек. Эшби каждый день заглядывал. И папашку унял. Сказал, что сам о тебе позаботится. Что, если папашке тяжело принять, то он найдет, как устроить. Есть у него знакомцы… ты вот знаешь, что не было у папаши братьев?
- Как не было? – Томас все же потянулся к бутылке.
Голова и так разваливалась. И пить хотелось. Так хотелось, что язык, казалось, присох к горлу. И ни вдохнуть, ни выдохнуть.
…вода поблескивает. И лунная дорожка лежит на ней.
- А вот так. Не было. Это тебе сказали. Ну и другим. У мамашки тоже только сестра и та в Аризоне. Она ж не из местных. А местным интересно было, куда тебя спровадили. Народ-то сообразительный, шептался много… не все верили, что Берт сам помер.
Пиво было теплым и горьким. Оно оставило гадостное послевкусие, но бутылку Томас допил.
- Тогда… кто меня принес?
- Эшби. Сперва тебя. Потом шерифа кликнул. Вроде как Берт один рыбачить пошел. А у тебя мозговая лихорадка приключилась. И стало быть, к тебе нельзя. Этот… как его…
- Карантин?
- Во-во, он самый. Мне тоже из дому выходить запретили. Но я и не стремился. Как-то все было… я ж дитем был, но все одно шкурой чувствовал, что оно неладно. Хотелось залезть в какую нору и не высовываться. Папаша вообще обмолвился, что ты, наверное, сдохнешь, так оно и надо, потому что хватит с него ублюдков в доме.
- Я не помню! – прозвучало беспомощно.
- Ага, - равнодушно отозвался Даг. – Эшби и ему что-то сделал. Глянул как-то и папашка заткнулся. Даже по пьяни больше не заговаривал. И мамаша тоже. Они вообще будто забыли про Берта. Комнату его мне отдали. нет, я рад был, но страшно... окно запирать стал, все казалось, старик Эшби придет и заберет меня.
Боялся ли Томас старого Эшби? Нисколько. Он был другим, несомненно. Он разительно отличался от обычных жителей городка, но при всем том в его необычности не чувствовалось угрозы. Напротив, с мистером Эшби было спокойно.