Неловкое молчание было неожиданно прервано высоким голосом Дромара.
– Милорд Аверсин…– Гном ступил на террасу и заморгал болезненно, оказавшись в приглушенном тучами убывающем свете дня. Слова он выговаривал с запинкой, словно с трудом припоминая их значение.– Пожалуйста… не уходи.
Джон пронизывающе взглянул на него сверху вниз.
– Не слишком-то распростираешь ты свое радушие. Как, впрочем, и помощь, разве не так?
Старый посланник с вызовом встретил его взгляд.
– Я начертал тебе карту Бездны. Чего же ты еще хочешь?
– Карты, которая не лжет,– холодно сказал Джон.– Ты оставил пустыми половину участков. А когда я сложил вместе чертежи разных уровней и вертикальный план, будь я проклят, если они хоть где-нибудь совпали! Меня не интересуют секреты вашей чертовой Бездны. Прикажешь играть с драконом в кошки-мышки в полной темноте, да еще и не имея точного плана?
Услышав в его ровном голосе гнев и страх, Дромар опустил глаза и уставился на свои нервно сплетенные пальцы.
– То, что в пробелах, не касается ни тебя, ни дракона,– сказал он тихо.– План точен, клянусь Камнем, что лежит в Сердце Бездны. Некто из детей человеческих проник однажды к ее Сердцу, и с той поры мы горько сожалеем об этом.
Он поднял голову, бледные глаза блеснули из-под снежных нависающих бровей.
– Я прошу тебя довериться мне, Драконья Погибель. Это против наших обычаев – просить помощи у людей. Но я прошу тебя помочь нам. Мы рудокопы и торговцы, мы никогда не были воинами. День за днем нас выживают из города. Если падет Цитадель, многие из народа Бездны будут вырезаны вместе с мятежниками, давшими им не только приют, но и пропитание. Королевские войска не дадут гномам покинуть Цитадель, если гномы попытаются выбраться, а попытаются многие, поверь мне. Здесь, в Беле, хлеб стоит все дороже, и мы либо умрем с голоду, либо нас растопчут толпы из таверн. Очень скоро нас станет так мало, что мы не сможем восстановить Бездну, даже если нам суждено снова пройти через ее Врата.
Он простер маленькие, как у ребенка, но старчески узловатые руки, странно бледные на фоне черных разводов его причудливо скроенных рукавов.
– Если ты не поможешь нам, кто еще из рода людского сделает это?
– Да когда же ты удалишься отсюда, Дромар?– Чистый и мягкий, как серебряное лезвие, голос Зиерн обрезал последние слова старого гнома. Она взбежала по лестнице из сада – легкая, как миндальный цвет, летящий по ветру. Ее окаймленная розовым вуаль отлетала назад над растрепавшимися каштановыми волосами.– Тебе недостаточно того, что ты ежедневно докучаешь своим присутствием королю, тебе еще надо втянуть в свои интриги этих бедных людей? Нет, только гномы могут быть настолько вульгарны, чтобы говорить о делах ближе к вечеру, как будто для этого днем мало времени!– Надув губки, колдунья выпроваживающе махнула холеной рукой.– А теперь удались,– добавила она с вызовом.– Иначе я позову стражу.
Старый гном какое-то время смотрел ей в глаза; ветер с моря омывал его морщинистое лицо облаком паутинчато-бледных волос. Зиерн вела себя, как избалованный раскапризничавшийся ребенок. Но Дженни, стоявшая позади нее, хорошо видела восторг и высокомерие триумфа, обозначившиеся в каждом мускуле этой восхитительно стройной спины. Дженни не сомневалась, что Зиерн позовет стражу.
Дромар тоже в этом не сомневался. Посланник при дворе короля в течение тридцати лет, он повернулся и побрел прочь, подчиняясь приказу фаворитки. Дженни смотрела, как он ковыляет там, внизу, по серой и лавандовой мозаике садовой дорожки, провожаемый по пятам бледным хрупким Бондом Клерлоком, копирующим его походку.
Как всегда не замечая Дженни, Зиерн взяла за руку Гарета и улыбнулась ему.
– Старый заговорщик!– обронила она.– Так и норовит ударить в спину… Вечером я должна ужинать с твоим отцом, но у нас еще есть время для прогулки по берегу. Дождя ведь не будет, наверное.
«Она бы могла сказать – наверняка,– подумала Дженни.– Одно ее заклинание – и тучи забегают, как комнатные собачки перед кормежкой».
Изящно изогнувшись, Зиерн потянула Гарета к лестнице, ведущей в сад. Придворных внизу видно не было, всех разогнал порыв ветра, залепивший аллеи мокрой сорванной с веток листвой. Гарет бросил отчаянный взгляд на Джона и Дженни, стоявших рядом на террасе: она – в пледах и северной куртке из овечьей кожи, он – в изукрашенном кремовом и голубом атласе, школярские очки – на кончике носа.
Дженни тихо подтолкнула Джона.
– Пойди с ними.
Он поглядел на нее сверху вниз, чуть осклабившись.
– Ага… Меня производят из пляшущего медведя в дядьки?
– Нет,– сказала Дженни, и голос ее был тих.– Скорее в телохранители. Я не знаю, что там затеяла Зиерн, но сам он что-то предчувствует. Пойди с ними.
Джон вздохнул и наклонился, чтобы поцеловать ее в губы.
– Король мне заплатит за это отдельно.
Его объятие напоминало хватку облаченного в атлас медведя. Затем он сбежал по лестнице и с чудовищным северным прононсом окликнул Гарета и Зиерн; ветер вздул его мантию и сделал Джона похожим на огромную орхидею посреди облетевшего сада…
Прошло еще около недели, прежде чем король пожелал встретиться со своим сыном.
– Он спросил меня, где я пропадал,– тихо проговорил Гарет.– Он спросил меня, почему я не встретился с ним раньше.– Повернувшись, наследник королевства ударил кулаком по стойке балдахина и скрипнул зубами, пытаясь сдержать слезы стыда и гнева.– Дженни, да ведь он же все эти дни попросту не видел меня!
Он обернулся. Слабый вечерний свет, падающий из граненых звеньев окна, где сидела Дженни, огладил лимонно-белый атлас его придворного одеяния и мрачно засиял в гладких старинных самоцветах на запястьях. Волосы Гарета с окрашенными в зеленый цвет кончиками, тщательно завитые перед аудиенцией, теперь снова развились и свесились вдоль щек – за исключением какой-нибудь пары локонов. Он нацепил очки, погнутые, расколотые и совершенно неуместные при столь роскошном одеянии; в линзах мерцал хлещущий за окном дождь.
– Я не знаю, что делать,– сдавленно сказал Гарет.– Он сказал… Он сказал, что о драконе мы поговорим в следующий раз. Я не понимаю, что происходит…
– А Зиерн при этом была?– спросил Джон. Он сидел возле конторки с веретенообразными ножками, заваленной книгами, как и вся прочая мебель в их апартаментах. После восьми дней ожидания комната имела вид разграбленной библиотеки: тома лежали один на другом, страницы были заложены листочками с выписками рукой Джона, какими-то тряпицами, другими книгами, а один фолиант – так даже кинжалом.
Гарет кивнул горестно.
– На половину моих вопросов за него отвечала она. Дженни, а не могла она опутать его каким-нибудь заклятием?
Дженни начала осторожно:
– Вероятно…
– Да конечно же!– сказал Джон, откинувшись на высоком стуле и опершись спиной на конторку.– И если бы ты не пыталась все время воздать этой дуре должное, Джен, ты бы и сама это поняла… Войдите!– добавил он, услышав мягкий стук в дверь.
Дверь открылась ровно настолько, чтобы Трэй Клерлок смогла просунуть в щель голову. Девушка поколебалась секунду, затем вошла, подчиняясь приглашающему жесту Джона. В руках у нее была ореховая шарманка, шейка ящика и игральная рукоятка которой были усеяны в беспорядке звездами из слоновой кости. При виде инструмента Джон расплылся в улыбке, а Дженни застонала.
– Уж не собираешься ли ты играть на этой штуке? Ты же распугаешь весь скот в округе, неужели не ясно?
– Не распугаю,– возразил Джон.– Кроме того, в ней есть такой фокус, чтобы играть потише…
– И ты его знаешь?
– Узнаю. Спасибо, Трэй, милая. Видишь ли, некоторые люди просто не способны оценить звуки настоящей музыки.
– Некоторые люди не способны оценить вопли кота, раскатываемого скалкой,– ответила Дженни. Затем снова повернулась к Гарету.– Да. Зиерн могла наложить на него заклятие. Но после твоих рассказов об отце, о его силе и упрямстве – странно, что она могла так овладеть им.