Гарет мотнул головой.
– И еще одно,– сказал он.– Я не знаю, как это понимать… И я не уверен в этом, потому что разговаривал с ним без очков… Но мне показалось, что он как-то высох со времени моего отъезда. Я понимаю, это звучит глупо,– торопливо добавил он, видя, что Дженни озадаченно нахмурилась.
– Нет,– неожиданно сказала Трэй и, когда все трое посмотрели на нее, зарделась, как куколка.– Я думаю, это звучит вовсе не глупо. Я думаю, что это правда и что «высох» – самое точное слово. Потому что… Мне кажется, то же самое происходит сейчас с Бондом.
– С Бондом?– переспросила Дженни, и в памяти тут же возникло изможденное костистое лицо короля, а затем восковая бледность Бонда, оттененная узором старинной раскраски.
Трэй, казалось, была всецело озабочена приведением в порядок кружев на левом рукаве. Затем она подняла голову, и драгоценные змейки в ее волосах блеснули опалово.
– Я думала, мне кажется,– сказала она тихонько.– Он стал какой-то неловкий и шутит как-то уже не смешно, как будто озабочен чем-то важным. Но у него сейчас нет дел – ни важных, никаких. И он стал таким же рассеянным, как твой отец.– Она умоляюще взглянула на Дженни.– Но зачем ей было налагать заклятие на моего брата? Он же и так всегда был ей предан! Они подружились, как только Зиерн появилась при дворе. Он любил ее. Она все время снилась ему…
– Снилась – как?– резко спросил Гарет.
Трэй покачала головой.
– Он не рассказывал мне.
– Во сне он ходил?
Изумленные глаза девушки ответили раньше, чем она заговорила.
– Откуда ты знаешь?
Прерывистый дождь стих. Все долго молчали, под окном в тишине ясно слышны были голоса дворцовых стражников, рассказывающих анекдот о гноме и проститутке. Смутный дневной свет убывал, комната стояла холодная и грифельно-серая. Дженни спросила:
– А тебе она еще снится, Гарет?
Юноша покраснел, как ошпаренный. Наконец помотал головой и сказал, запинаясь:
– Я… я не люблю ее. В самом деле не люблю. Я пытаюсь… Я боюсь оставаться с ней один. Но…– Он сделал беспомощный жест, не в силах бороться с предательскими воспоминаниями.
Дженни сказала мягко:
– Но она зовет тебя. Она позвала тебя в ту ночь, когда мы были в охотничьем домике. Раньше так случалось?
– Я не знаю…– Гарет выглядел больным и испуганным, как в лесах Вира, когда Дженни, проникая в его разум, предъявляла ему самого себя. Трэй, зажигавшая две маленькие лампы из слоновой кости на конторке Джона, торопливо погасила лучинку и, тихо подойдя к Гарету, усадила его рядом с собой на край кровати под балдахином.
В конце концов Гарет сказал:
– Чуть не случилось… Несколько месяцев назад она попросила меня отобедать с отцом и с нею в ее крыле дворца. Я не пошел. Я боялся, что отец рассердится за неуважение к ней, но позже он произнес однажды такую фразу, как будто вообще ничего не знал о приглашении. Я удивился, я подумал…– Он покраснел еще гуще.– В общем, я решил, что она полюбила меня.
– Полюбил волк овцу,– заметил Аверсин, почесывая нос.– Только вот страсть была несколько односторонней. И что же тебя остановило?
– Поликарп.– Гарет хмуро поигрывал полой мантии, мягко тронутой светом лампы, падающим в разрез балдахина.– Он всегда говорил, чтобы я ее опасался. Он узнал о приглашении и отсоветовал мне идти.
– Ну, я, конечно, ничего не смыслю в магии, но, знаешь, парень, похоже, что он спас тебе жизнь.– Джон оперся спиной на конторку и беззвучно прошелся пальцами по клавишам шарманки.
Гарет потряс головой, сбитый с толку.
– Но зачем? Он же неделю спустя пытался меня убить – отца и меня!
– Если это был он.
Юноша уставился на Джона. Медленно нарастающий ужас и понимание отразились на его лице.
– Но я видел его,– прошептал он.
– Если она может принять образ кошки или птицы, что ей стоит прикинуться господином Халната, а, Джен?– Аверсин взглянул в дальний конец комнаты, где молча сидела Дженни, поставив локоть на колено, а подбородок – на согнутую кисть.
– Вряд ли это было подлинное воплощение,– сказала она негромко.– Скорее всего иллюзия. Изменение образа требует огромной власти, хотя власть у нее действительно огромная. Но как бы она это ни сделала, сам поступок вполне логичен. Если Поликарп начал подозревать о ее намерениях относительно Гарета, Зиерн его мгновенно этим обезоружила. Сделав тебя свидетелем, Гарет, она лишила его возможности помочь тебе. Она знала, насколько страшным покажется тебе такое предательство.
– Нет…– в ужасе выдохнул Гарет.
Голосок Трэй жалобно прозвучал в тишине:
– Но что ей нужно от Гарета? Я могу понять, почему она держится за короля, – без его поддержки она лишилась бы пусть не всего, но многого. Но Гарет-то ей зачем? И чего она хочет от Бонда? Он же ей совсем не нужен… Мы – маленькие люди (я имею в виду, что наша семья не обладает ни влиянием, ни деньгами).– Беспомощная улыбка тронула уголок ее рта; Трэй теребила кружево на рукаве.– Мы бы упрочили положение, выйди я удачно замуж, но… Мы в самом деле не представляем для Зиерн никакой ценности.
– И зачем их убивать при этом?– В голосе Гарета отчетливо прозвучал страх за отца.– Или это свойство всех заклинаний?
– Нет,– сказала Дженни.– Для меня это тоже удивительно – я никогда не слышала о заклинаниях, которые бы, подчиняя разум, опустошали еще и тело жертвы. Но, с другой стороны, я не слышала и о том, что можно годами держать человека под заклятием. Я имею в виду твоего отца, Гарет. Правда, ее магия – это магия гномов… Может быть, их заклятия, оплетая душу, разрушают и тело… Но в любом случае,– добавила она, понизив голос,– обрести такую власть над человеком можно лишь с его согласия.
– С его согласия?– ужаснувшись, воскликнула Трэй.– Да кто же на такое согласится? Нет, он не мог…
Гарет (и Дженни отметила это особо) промолчал. На секунду он словно заглянул, как тогда, на северной дороге, в собственную душу. Кроме того, он слишком хорошо знал Зиерн.
– Не понимаю.– Трэй помотала головой.
Дженни вздохнула и, поднявшись, подошла через всю комнату к сидящим рядышком молодым людям, положила руку на плечо девушки.
– Владеющий превращениями может изменить чью-либо сущность точно так же, как свою собственную. Это требует огромной власти, но самое главное здесь – желание самой жертвы. Жертва будет сопротивляться, если не найти в ее душе некой трещинки – этакого бесенка искушения, словом, той части души, которая сама желает измениться.
За окном была глубокая тьма; в золотистом свете лампы лицо девушки приняло медовый оттенок. В подрагивании длинных густых ресниц Дженни ясно читала страх и очарование соблазна.
– Думаю, ты бы воспротивилась, попытайся я превратить тебя в комнатную собачку, будь у меня, конечно, такая власть. В твоей душе очень мало от комнатной собачки, Трэй Клерлок. Но вот попытайся я обратить тебя в коня – в свободную от узды кобылицу, дымчато-серую сестру морского ветра – мне кажется, я бы получила твое согласие.
Поспешно отведя глаза, Трэй уткнулась лицом в плечо Гарета, и молодой человек попытался обнять ее за плечи – не слишком, правда, удачно, поскольку выяснилось, что он сидел на кружевах своей мантии.
– В этом вся власть и опасность превращений.– В комнате было очень тихо, и Дженни пришлось снова понизить голос.– Если я превращу тебя в кобылицу, Трэй, твоя сущность станет сущностью коня. Твои мысли будут мыслями коня, твое тело – телом кобылицы, твоя любовь и желания станут любовью и желаниями молодого сильного зверя. Ты сможешь вспомнить о том, кем ты была раньше, но возвратить себе прежний облик ты уже не сможешь. Но, думаю, ты была бы более счастлива…
– Прекрати!– прошептала Трэй зажмурившись. Гарет обнял ее покрепче. Дженни умолкла. Потом девушка вновь вскинула веки, в глубине потемневших глаз еще клубились тайные грезы.
– Извини,– тихо сказала она.– Это не ты меня испугала. Это я сама…