И тихо плакала вдова,
Молясь богам, которых нет.
Не приняв новый свой обет
Ушла по следу короля.
И вновь ликует дивный люд,
и жгут костры — война идет.
Теперь уже наоборот —
Король на эшафот идет.
Молясь богам, которых нет,
Не принял новый свой обет,
А сын надел венец отца,
И нет здесь более дворца.
Лира Измира. Пир чумы.
_____________________________________
Где был огонь, есть начало пути. Драконья народная мудрость.
***
Как только стены чертога остались позади, рука принцессы скользнула, бросив руку ее спасителя. Калид сделал несколько шагов и остановился, непонимающе обернувшись. Принцесса выглядела взволнованной и одновременно напряженной, казалось она вот-вот расплачется. Словно Люси — натянутая тетива перед выстрелом.
— Извините меня, — тихо сказала она, потупив взгляд.
— За что?
— Вы, наверное, жалеете, что ввязались во все это… Я не хотела доставлять вам неудобства…
— Жалею ли я?! — рявкнул он в ответ и развернулся к принцессе. Она вздрогнула, и Калид, поняв что напугал ее, продолжил спокойным тоном. — Да, я жалею… но только об одном. — Он замолчал. Перед глазами все еще виднелась девушка с короткими розовыми волосами, а из ее поломанной спины торчало массивное острие ледяной стрелы. — Я… надеюсь, вы простите меня за это. Я жалею, что замешкался и не смог спасти жизнь вашей фрейлины.
Люси удивилась. Она смотрела на сына дракона и пыталась что-то сказать, но слова нарочно застряли глубоко в глотке. Изо рта вылетали короткие и несуразные гласные, однако принцесса смогла собраться и ответить ему, но в голосе ее не слышалось жалости или недовольства, она говорила с колкостью и даже протестом.
— Вы думаете я позволю себе держать обиду на человека, спасшего мне жизнь?! — возмутилась она. — Я безумно любила Дивну, и я горюю по ней и по отцу, однако обиды на вас не держу. Да как я могу? — принцесса кастеллвайская подошла к Калид и пронзительно, с полной искренностью посмотрела ему в глаза. — Это я вынуждена просить у вас прощение за свое поведение. Я толком не поблагодарила вас за двойное спасение, — она говорила это с укором себе. — Благодарю вас! Люси самоотверженно склонила голову.
— Вы… вы… вы что делаете? Прошу вас, я сделал это не ради благодарностей.
Принцесса подняла голову и процитировала: — А вместо трона табурет, а трон — он сломан — больше нет. — В уголках ее глаз зажглись слезы, девушка моргнула и капелька стекла по щеке. — Оливия, проведите меня в покои. У меня будет к вам просьба.
***
— Что есть огонь?
Неизвестная женщина стояла спиной к Его Высочеству Магмусу и вела свой монолог. Он не видел ее лица — оно было скрыто в тени пещерного огня, — он разглядел лишь длинные вьющиеся волосы и платье, до боли похожее на убранства принцессы Люси.
— Огонь это разрушение! Не так ли? Когда-то давно мои предки потревожили хозяина острова, и чтобы затушить его, им пришлось пожертвовать Этрисс и Дельвом. Они наивно полагали, что смогут управлять мощью хозяина острова, — женщина ухмыльнулась, — и совершенно забыли истинную правду. Они забыли о предсказании, написанном кровью и огнем. И теперь они не хотят чтить давние традиции, они желают жить в новом мире, отвергая религию — единый разумный закон. Семья Констелло долго удерживала власть в своих руках, — она по-злодейски вскинула руки вверх, — но остров вновь потрясают подземные толчки, и более тянуть нельзя, — и сжала кулаки. — Это знамение! Лейла и Джудо не думали о королевстве, а Лео и подавно слаб. Именно поэтому вы нужны нам сегодня, господин Магмус. Только объединившись, мы сможем показать этой жалкой королевской семейке, кто есть кто.
Под женские оханья и аханья, удерживая раненый бок, Магмус привстал с виноградного ложа. Фрейлины кинулись придерживать правителя за руки и спину, жалобно советуя возыметь горизонтальное положение, однако Магмус отмахнулся и горько ухмыльнулся: его окружало множество девиц любой внешности и сословия, но той самой, ради которой он вылез на голую скалу, ради которой он ринулся в эпицентр боя и был ранен, не было с ним. Его раны действительно ныли, и эта боль доставляла ему ощутимый дискомфорт, однако Магмус не умел жаловаться на боль.
Больше всего на свете он ненавидел обман и позор, а сейчас он чувствовал себя обманутым и опозоренным перед своим народом. И, несмотря на раны, он не собирался уезжать на родину без приза.