Она не ощутила триумфа. Бедные глупые ребята, подумала она, жалея даже их вожака. Жить так, как жили они, окруженные жестокостью и грубостью, казалось ей чуть ли не наказанием, достаточным для тех, кем они были. Многим из них пришлось умереть, ибо они не согласились бы со своей слабостью; это было все, что они понимали. Но сердце ее ныло при мысли о тех детях, которыми они были когда-то.
Вскоре к дверям ее комнаты пришел Пелланор. Он был ранен в голову, кровь пачкала доспехи, но он остановился, осматриваясь в молчании, и собрался молча выйти. Дженни подняла голову от магического кристалла. – Нет.
– Ее рот и лицо онемели, словно речь сквозь густой туман магических заклинаний и сосредоточенности требовала огромных усилий. Она подняла руку.
Седые брови барона сошлись над переносицей. – С вами все в порядке? Что-нибудь принести?
Она покачала головой.
– Они отходят, – сказал он. – Они разбиты на южной стене. Я думал, вы вымотаны, вам нужен отдых…
– Был нужен, – хрипло сказала Дженни. – Нужен. Не сейчас. – Она встала на ноги. – Мне нужно выйти. Наружу.
– Сейчас? За стены?
Она кивнула, безразличная к вспышке недоверия и тревоги в его голосе. Или он подумал, что после всего она сбежит? – Изулт, – сказала она, надеясь, что это объяснит все, и осознав, что даже не приблизилась к этому. Если нападающие отошли еще до того, как она обновила защиту, то пройдет немного времени и Балгодорус вернется, чтобы утащить любовницу; пройдет немного времени и начнется охота. Она должна добраться до Изулт и обновить охранные символы раньше.
Но она не могла этого сказать, ничего не могла сказать. Только покачала головой и с огромным усилием пробормотала – Я вернусь.
Если Балгодорус только заподозрит, что Изулт нашла убежище в поместье или перебежала, чтобы предать его, он усилит нападения и никогда не откажется от мести. Она едва слышала доводы и вопросы Пелланора ей вслед , направляясь наружу. Только раз или два покачала головой, и повторила: – Я должна уйти. Я вернусь.
У южной стены толпились люди. Осадные лестницы горели в иле разрушенного рва. Взад и вперед летели стрелы, но уже не так близко, как раньше; под защитой частокола пронесся один из детей из поместья, выдергивая застрявшие вражеские стрелы, чтобы использовать завтра. Некоторые из этих орудий переходили туда-сюда по шесть-семь раз. Их оперение помечали заклинания и Дженни, и Изулт. Несмотря на утомление, Дженни не сдержала улыбки. Джона бы это позабавило.
– Они отходят. – Пелланор взглянул через внутренний двор на женщину, которая сигналила на противоположной стороне. – Старый Гронд Огнебородый наконец решил даровать нам победу. Вы можете сказать, куда идете?
– Потом. – Дженни закрыла глаза, взывая мысленно к роще деревьев прямо напротив самой северной смотровой башни и призвала к ней слепящую вспышку цветного света, такую резкую, что сияние проникло под веки даже отсюда. Она слышала вопли грабителей – хотя и она, и Изулт использовали такие ложные атаки неделями – и открыв глаза, увидела, что они бегут в этом направлении.
– Пора!
Пелланор бросил канат. Дженни перегнулась над заостренными кольями, натянула вокруг себя клочья маскирующих заклинаний, и быстро спустилась. Кто-то закричал, и рядом с ее плечом о камень стены разбилась стрела. Надеяться на то, что эти заклинания защитили ее – в ее-то изможденном состояние – было бы слишком. Вместо того, чтобы их усилить – а они бы в любом случае не сработали, пока она была еще у них на виду – она вызвала более простую иллюзию – что она – это старик, которому на рынке рабов грош цена и который бежит, спасая свою жизнь.
Кто-то завопил: – Не дайте ему удрать! – и в землю (далеко от их мишени) воткнулась пара стрел. Дженни плотнее схватила алебарду и стремглав бросилась в леса.
Нимр, голубой как море, с лиловой короной…
И каким – то образом стиль этой мелодии, не слишком быстрой, легкой, но величавой, говорил об облике дракона, что кружил на виду у Джона у голой унылой вершины скалы, рядом с которой шестьюдесятью футами ниже завис в воздухе Молочай. Не такой темный, как сапфиры, но и еще не цвета моря – во всяком случае, не этих северных морей – скорее он был цвета лобелии или самой сердцевины синих ирисов. Но корона была лиловой. Длинные изогнутые рога, что росли из похожей на клумбу гривы, были в бело-пурпурную полоску; в более коротком и нежном мехе, что мерцал тысячами оттенков аметиста и сливы, крыльями развевались ленты чешуи. Длинные усы изгибались и покачивались шипастым волнистым облаком, а кончики их светились красновато-синими огоньками. Дракон один раз обогнул его кругом и завис без движения в воздухе, как чайка, рассматривая его. Даже с этого расстояния Джон знал, что глаза тоже ослепительно-лиловые, как горсть драгоценностей.
Не смотри ему в глаза, подумал он, склоняя голову к шарманке из черного и грушевого дерева, когда ветер нежно баюкал качающуюся лодку.
Он наигрывал напев, который относился к Нимру, и пальцы двигались по клавишам из слоновой кости без ошибок, что достигалось долгой практикой. Шарманка была уличным инструментом, сделанным, чтобы его расслышали и в грохоте и с огромного расстояния на открытом воздухе. Музыка раскручивалась с натертого канифолью колеса, как разматывающаяся цветная лента – голубая с фиолетовым.
Нимр повисел в воздухе еще мгновение, потом согнул огромные голубые крылья-бабочки и нырнул прямо в море.