Тропинка, ведущая к заветному месту, петляла вокруг зарослей лопуха, возвращалась к колючим кустам ежевики, уводила в сторону железной дороги. Лиз терпеливо, послушно проходила все эти повороты и петли, хотя вполне могла срезать путь напрямую, через лес.
Но это будет неправильно.
Обычно лес встречал ее тишиной, вернее, тем тихим многоголосьем, которые взрослые почему-то называют тишиной. Шумел ветер, скрипели ветки, в траве что-то шуршало… Но кроме того, на этот раз, к привычной палитре звуков, примешался еще один – тревожный, резкий. Кричала раненая птица. Если бы Лиз нужно было сойти с тропинки, она бы, пожалуй, усомнилась – а стоит ли ради птицы нарушать священный, выдуманный ей же для себя, ритуал, но через несколько шагов стало ясно, что птица лежит совсем рядом, под кустом – руку протяни. Маленькая, с неестественно вывернутым синим крылом. Она попыталась забиться поглубже, в тень, а потом принялась клевать пальцы Лиз, защищаясь.
Говорят, что если у птицы сломано крыло, то, скорее всего, она погибнет. Ее съедят кошки, или лисы… Лиз не знала, водятся ли тут лисы, да и бродячих кошек было немного. Но, наверное, сойка все равно умрет с голоду.
- Больно тебе? – сочувственно спросила она, заглядывая в глаза. – Мне жаль. Пожалуй, возьму тебя с собой… Правда, лечить я не умею, но это лучше, чем лежать здесь, одной.
Вообще-то мать Лиз училась на ветеринара, но, выйдя замуж за отца и переехав с побережья в их глушь, не проработала ни дня. Но птицу ей не отнесешь, мать ненавидела животных. И птиц. Рыбок, наверное, тоже ненавидела, но у Элизабет не было возможности это проверить.
- Они все больны, Лиз. Ты обязательно подцепишь какую-нибудь заразу если будешь брать это в руки.
Плита приветствовала Лиз почти зимним холодом – до полудня было еще далеко, но солнце все равно было не в состоянии прогреть камень, даже самое жаркое июльское солнце. Разве что чуть потеплела поверхность – но подержи ладонь подольше и поймешь, что холод никуда не делся. Это как с «быть хорошей девочкой» – думала Элизабет. Главное, не позволять этому затронуть тебя слишком глубоко.
- Привет, - бодро поздоровалась она, положив на плиту раненую птицу.
Пахло свежестью – от реки, и травами – из леса. Где-то вверху, на головокружительной высоте старых деревьев пели птицы, родичи той, что лежала здесь, внизу, но, кажется, теряла силы, открывая и закрывая клюв, уже без голоса. Как рыба, вытащенная из воды.
- Сегодня хороший день. Знаешь, отец запрещает мне ходить сюда. Я, конечно, согласилась для виду, но я всегда буду ходить сюда, четное слово. Даже когда закончится лето и начнется учеба.
Лиз ласково погладила прихотливые разводы лишайника, похожие на узор. Из-под плиты пробивалась красивая трава – жесткие стебли и желтые, мелкие цветы. Птица сделала слабую попытку сползти с плиты, в эту траву. Девочка протянула руку, коснулась красивых синих перьев. Жаль ее…
На ветке дерева, прямо над плитой, висело ожерелье, принесенное Элизабет в подарок ее месту. Таинственно блестели разномастные бусины… конфеты и яблоки вечно куда-то пропадали, должно быть их относило ветром. Иногда Лиз находила их в кустах, иногда не находила вообще. Сегодня, рюкзаке она принесла бутерброд с ветчиной. Она могла бы принести свою красивую заколку, но это было все не то. Заколку она не любила, а значит, и расставание с ней ничего не стоит. Подарки же должны были быть особенными. Чтобы они что-то значили для самой Лиз, а иначе не считается. Бутерброд, это, конечно, так себе подарок, но она съест половину, а половину оставит…
Сойка все еще трепыхалась, разевая клюв. Наверное, она голодна… Девочка оторвала от булки мякиш, скатала шарик и пропихнула мизинцем поглубже, в клюв. Сердце у птицы билось часто-часто. Лиз не сразу поняла, что та попросту задыхается, хлебный катыш встал в горле, а проглотить его птица не могла.
Положив птицу на камень, Элизабет с религиозной сосредоточенностью и тайным волнением наблюдала за тем, как та затихает, вздрагивает в последний раз, голова падает, черные глаза-бусинки заволакивает мутной пленкой.
Через минуту она умерла.
Честно говоря, впервые Элизабет видела, чтобы кто-то умирал, но поняла внезапно: пусть это вышло случайно, но все произошло так, как должно было произойти. Пусть тельце птицы остынет на плите, отдавая ей свое последнее тепло. А потом камень отдаст ей свой холод, тушка окоченеет… если в следующий раз Элизабет найдет ее здесь, она похоронит птицу где-нибудь рядом, но пока – пусть все останется так.