И все равно Джим мог бы и предупредить. А то чуть кондрашка не хватила! Может, ему позвонить и узнать наверняка, что в гробу нет ничего ужасного. Нельзя, мать услышит. Пусть ноги и глаза ее подводят, но вот со слухом — полный порядок. Джим наверняка заберет гроб завтра, а в конверте будет дополнительное вознаграждение.
В сгущающихся сумерках Ларри огляделся по сторонам. Он пошел в бомбоубежище за пленкой, которую проявил утром, но с перепугу забыл о ней. А пленка ему нужна — хотелось бы увидеть негативы. Там должна быть пара кадров с осенними пейзажами, которые, вероятно, удастся продать какому-нибудь журналу. Мать всегда давала ему слишком мало денег. Этим она его и держит: «В один прекрасный день, Ларри, ты получишь все, а пока позаботься о мамочке».
Надо вернуться и забрать пленку.
Ларри выглянул из окна в запущенный сад и понял, что еще не так уж темно. Ночью он точно не станет возвращаться в бомбоубежище. Чтобы снять с прищепки пленку, которая висит на веревке у самой двери, хватит и полминуты. И все-таки сердце снова учащенно забилось.
Решайся — сейчас или никогда! Бояться нечего. Совершенно точно.
— Ты точно не заболел, Ларри? — Озабоченный голос матери донесся уже из гостиной.
— Я здоров.
— А куда ты собираешься?
— Всего лишь в убежище за пленкой.
Слух явно компенсировал старухе все угасающие функции.
— Разве нельзя подождать до утра?
— Нет, мне срочно нужна эта пленка. — Ларри с грохотом захлопнул заднюю дверь.
Сумерки уже сгустились, минут через десять-пятнадцать совсем стемнеет. Лавровые ветки снова потянулись к Ларри, словно желая силой затащить его в бомбоубежище. Он дернулся, шлепнул по ним, оступился на кочке и едва не упал.
— Черт! — Ларри выразил этим громким криком весь свой страх и отчаяние, как только снова твердо встал на ноги. Чтоб Джиму пусто было! Додумался притащить ко мне гроб! Мог бы для начала спросить, хотя бы из вежливости. Протяни ему палец, так он всю руку отхватит!
Ларри был уверен, что, убегая, оставил дверь нараспашку. Однако сейчас она была закрыта. Засов сидел плотно, его пришлось с силой отодвигать. Выходя из скобы, он звякнул, и дверь со скрипом открылась. Внутри стояла кромешная тьма, хотя Ларри не помнил, чтобы выключал свет. Но, вероятно, выключил. Он сомневался, готовый передумать: сегодня можно запросто обойтись без пленки, забрать завтра. Но раз уж все равно пришел…
Ларри вдруг окаменел от слабого шороха: кто-то расхаживает в недрах убежища времен Второй мировой войны! Во рту у него пересохло, сердце стучало как бешеное, в висках пульсировало. В бомбоубежище гадко пахло: затхлостью, плесенью… и чем-то еще, не вполне понятным, будто сырой землей. С другой стороны, бомбоубежище находится под землей, ничего удивительного.
Определенно кто-то ходит. Может, крысы? По спине пробежали мурашки — Ларри ненавидел крыс. Однажды он видел здесь крысу. Но это что-то большое и тяжелое. Скорее всего, Джим явился за своим незаконным товаром. Что ж, по крайней мере, он сегодня же от него избавится.
— Джим? — Ларри с трудом узнал собственный голос. Имя отдалось эхом от стен замкнутого пространства и вернулось обратно.
Ответа не последовало. Только звук мягких шагов. Ларри пытался увидеть, что происходит в недрах убежища, но было слишком темно. В следующий миг пришла неожиданная мысль, которая была в чем-то даже утешительна. Может, у Джима в такой нестандартной упаковке что-то противозаконное, например наркотики, и он не хочет, чтобы Ларри увидел. К тому же товар здесь всего на одну ночь. Наверное, Джим надеялся сразу его увезти, чтобы не пришлось платить лишний раз за постой.
— Это ты, Джим?
Кто бы там ни был, он тяжко вздохнул, сделал глубокий вдох и с шипением выдохнул. Ларри едва снова не бросился бежать. В доме он запрет на ключи и засовы все двери, как всегда делает с наступлением темноты.
Но сейчас он остался на месте. Возможно, мысль о деньгах, которых Джим не оставит, если решит, будто товар не заметили, удержала Ларри от бегства. Или он был просто не в силах бежать от потрясения. В чем бы ни состояла причина, Ларри вытянул перед собой дрожащую руку, нащупал покрытый ржавчиной и кружевами паутины рубильник и включил свет.
На мгновение его ослепила голая лампочка, и он отвернулся, дожидаясь, пока глаза привыкнут к яркому свету. А в следующий миг изо рта вырвался невнятный вопль, и он уставился прямо перед собой.