— Что с тобой? — спросил он, почувствовав, как она задрожала.
Анжела не ответила. Давным-давно ее вот так же держал на руках мужчина. Она сопротивлялась, отталкивала его, но не могла помешать ему приблизиться. Его лицо с высоким лбом и пронзительными глазами нависло над ней, и его рот отыскал ее губы. Слишком слабая, чтобы бороться, она лишь смотрела на темные ветви деревьев, а его мягкие и влажные губы коснулись ее шеи. Она вскрикнула от внезапной острой боли, и деревья склонились над ней, когда она проваливалась в темноту. Это случилось много лет назад.
— Ты разбудил меня, — прошептала она.
Он хмыкнул, не понимая, что она имеет в виду.
— Я спала в лесу гораздо дольше, чем ты можешь себе представить.
Постель из опавших листьев погружала ее все глубже в темноту, и она тихо лежала год за годом, так что корни деревьев опутали ее и удерживали в земле. Тот мужчина оставил ее там.
— А потом пришел ты, Рикки, и разбудил меня.
Они поднялись на второй этаж и пошли по длинному темному коридору. Анжела, как в детской игре, провела пальцами вдоль стены и нащупала дверь:
— Это здесь.
С легким щелчком, едва слышным в тишине дома, повернулась дверная ручка. Они вошли в комнату. Причудливый блик лунного света лежал на стене напротив туалетного столика, словно поджидая их.
Анжела обвила руками его шею и поцеловала в ухо.
— Черные бусы, — снова прошептала она.
Затем выскользнула из его рук и направилась навстречу лунному сиянию. Ричард услышал звук открывающегося ящика комода и ее негромкое удивленное восклицание. Он хотел подойти к ней, но она попросила подождать. Тихо прошелестело падающее на пол платье, а затем зеркало на туалетном столике повернулось, и мертвенный свет луны выхватил из темноты ее фигуру.
Анжела стояла обнаженная, бледная и едва различимая, на ее груди висели две нити черных бус, оканчивающиеся в тени на животе. Она позволила ему отнести себя на кровать.
— Черные бусы, — догадался он. — Ты знала, что они здесь есть.
Она рассмеялась и притянула его к себе.
— Это моя комната, — сказала она. — Ты привел меня ко мне домой.
Она не стала объяснять, да Ричард бы все равно и не понял того, как медленно возвращалась к ней память, пока он нес ее по коридору и по лестнице. Его рука касалась ее холодного тела и теряла собственное тепло, а все вопросы вылетели у него из головы. Он перевернулся, оказавшись сверху, и вошел в нее, а она протянула руки и обняла его, словно хотела поцеловать. Но когда голова Ричарда судорожно откинулась назад, ее губы с негромким стоном прижались к его шее.
Он так и не сообразил, что произошло, — острая боль от укуса только усиливала наслаждение, — так и не попытался помешать ей. И она выпила его кровь — всю, до последней капли. Сердце Ричарда сначала забилось сильней и отчетливей, потом все реже и тише, пока наконец совсем не остановилось.
Анжела оставила его в тишине ночи и с еще не высохшей кровью на губах выскочила из дома своей матери, чтобы вернуться туда, где она спала на постели из опавших листьев.
ДЖОЭЛ ЛЕЙН
Твой европейский сын
Джоэл Лейн — обладатель поэтической премии Эрика Грегори за 1993 год. Его рассказы печатались в различных антологиях и журналах, включая «The Best New Horror», «The Year's Best Horror Stories», «Darklands», «Little Deaths» и «Twists of the Tale». Побывал он и «писателем номера» журнала «The Urbanite». Сборник «Заземление и другие рассказы» вышел в издательстве «Egerton Press» в 1994 году и был удостоен Британской премии фэнтези.
«„Твой европейский сын“ — плод шести дней непрерывной работы, — признается автор. — Я хотел воспроизвести в современных декорациях отношения между Дракулой и Ренфилдом, двумя самыми значительными персонажами романа Стокера (вспомнит ли современный читатель, кто такой, например, Джонатан Харкер?), и выяснить, как графу удается быть одновременно и аутсайдером, и кем-то вроде крестного отца. Дракула символизирует Восточную Европу с ее причудливой смесью высокой культуры и склонности к насилию. Он не воплощение зла, но он явно преступник».
В природе Дракулы считать, что вампиры превосходят людей, и вот он начинает строить свою преступную империю…
Большие идеи каждого десятилетия пробираются в следующее — и выглядят там нелепо. Дальше они либо безвозвратно гибнут, либо обретают новую жизнь. Графический дизайн был одной из больших идей восьмидесятых: он всем был нужен, или всем казалось, что он им нужен. К концу девяностых заинтересованные отрасли промышленности уже выкачали из этой идеи все, что могли, и ей было больше нечем заработать себе на жизнь.