— Святотатство на святотатстве!
Петру подошел к исповедальне Илоны.
— Что вы еще можете рассказать об этом?
— Только одно.
Теперь голос женщины звучал громче и увереннее. Она решилась поведать о том, что каждую ночь возвращалось к ней и виделось так ясно, словно произошло вчера.
— Когда он приставил нож… туда и сделал разрез в том месте, мне было страшно больно. — Монахиня вздохнула. — Но самый страшный удар нанесло мне вовсе не острие кинжала. Окончательно меня сломила его единственная слезинка, которая упала мне на грудь. Других я никогда не видела.
В зале повисла тишина. Ее нарушало только потрескивание огня в канделябрах, да перья писцов монотонно скрипели, занося рассказ на пергамент.
Через мгновение Илона продолжила, но настолько тихо, что слушателям пришлось подвинуться, чтобы разобрать ее слова:
— Влад называл меня своим убежищем, своим отдохновением. Этой единственной своей слезинкой он попрощался со мной, с тем единственным счастьем, спокойным и безмятежным, какое знал за всю свою жизнь.
— Вы прощаете его?
— Разве Господь не учит нас прощать, ваше преосвященство?
— Но… такое?
«Как же заставить их понять, что это было очень просто?» — подумала дочь кожевника.
— Я любила его и никогда не переставала любить.
— Но это невозможно, — прошептал Петру. — Ни один человек, получивший такие повреждения, не может выжить, тем более женщина.
Ему ответил Ион, голос которого был хриплым от горя и печали.
— Только Влад мог нанести такие порезы, с виду страшные, но не смертельные, — проговорил он. — Он хорошо усвоил уроки Токата. Князь лучше, чем кто-либо еще, знал, где проходит граница между жизнью и смертью. Он умел балансировать на ней. Это стало сущностью его жизни. Мне частенько доводилось составить ему компанию. Пусть Господь простит меня за это.
Снова наступила тишина. Люди, находящиеся в зале, молчали дольше, чем когда-либо прежде.
Потом откуда-то издалека неожиданно послышался крик:
— Кри-ак, кри-ак!
Все, кто услышал его, вскинули головы на призыв ястреба. Сквозь оконца, закрытые плотной тканью, пропитанной воском, просочились первые полоски света.
Выслушивание и обсуждение рассказов длилось весь день и почти всю ночь напролет, но никто не чувствовал усталости.
Граф приподнялся и указал рукой на столы. Петру старался подавить свое отвращение ко всему услышанному. Он приказал слугам отнести еду и воду в исповедальни. Хорвати прошел по залу к столу, сам налил себе вина. Гримани присоединился к нему, неслышно ступая мягкими туфлями.
Венгр старался не смотреть на итальянца, а тот, напротив, взирал пристально. Вот он нахмурил лоб и негромко сказал:
— Граф, прежде чем мы продолжим, могу ли я спросить вас кое о чем?
— Спрашивайте. — Пек отпил вина.
Гримани взглянул через плечо.
Рядом никого не было, однако он спросил почти что шепотом:
— Вы совершенно четко обрисовали намерение возродить орден Дракона и полагаете, что это послужит толчком, необходимым для того, чтобы Крестовый поход против турок все-таки состоялся. Они и в самом деле захватили слишком много. Предводители балканских стран, вдохновленные возрождением ордена, найдут в нем опору и объединятся под знаменем Дракона. Вполне вероятно, что вы правы. — Он придвинулся ближе. — Но мне кажется, что в этом кроется и кое-что еще, граф Хорвати. Я слышу это в том, что и как вы говорите об этом, а еще больше — в том, что вы недоговариваете.
Граф Пек промолчал.
— Вас побуждает действовать так нечто такое, что не имеет отношения к возрождению братства, что-то куда более сильное, чем даже любовь к Господу, если такое вообще возможно. Мне кажется, что это ваше побуждение исходит из внутренней боли. — Он осторожно сжал руку Хорвати. — Или я не прав?
Граф обернулся. В его единственном зрачке, влажном от слез, отражались факелы, мерцавшие на стенах.
— Да, вполне возможно.
Кардинал наклонился и положил руку на плечо Хорвати, который был гораздо выше его.
— Сын мой, — мягко сказал он. — Я не только судья, но и священник, а вы — благородный и преданный сын нашей Святой Матери Церкви. — Теперь голос легата звучал почти елейно. — Может быть, вы хотите доверить мне свое собственное признание, прежде чем мы будем дальше слушать истории о Дракуле? Освободите себя от груза, который, как я вижу, давит вам на плечи. Мы можем освободить эти исповедальни, и вы поведаете мне все в любой из них без всякой записи.